Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 24

— На! — Грек зло сунул его мне. — Смотри у меня, щенок, ежели ты…

Я не слушал. Взял со стола пустую глиняную плошку. Аккуратно разбил скорлупу, перелил жёлток из половинки в половинку, а прозрачный белок спустил в плошку. Зачерпнул медным ковшом горячей, вонючей жижи прямо из котла и влил туда белок.

— Куда⁈ Ты мне рассол портишь! — взвыл дед, хватая меня за рукав.

— Глаза разуй и смотри, — я стряхнул его руку и сунул ковш поближе к углям.

Жижа забулькала. Белок, сперва разошедшийся прозрачными нитями, от жара начал стремительно сворачиваться и подниматься.

Грек заткнулся на полуслове. Его глубоко посаженные глаза полезли на лоб. Белые хлопья тянулись вверх, жадно вбирая в себя всю желтизну, муть и конский жир, которые дед не мог выцедить. Хлопья слипались в грязную пену, прущую наружу.

А под ней…

— Боги речные… едрить твою через колено… — выдохнул Грек, едва не засунув крючковатый нос прямо в кипяток.

Под грязной шапкой колыхалась прозрачная, чистая вода. Никакой желтизны.

Я подцепил деревянной ложкой плотную пену, сбросил этот комок грязи в ведро с помоями у очага. Сунул ковш старику под нос.

— Студи. Кристаллы выпадут белые. Как первый снег.

Грек вырвал у меня ковш дрожащими руками и с размаху сунул его в лохань с ледяной водой у стены. Зашипело. Старик навис над бадьёй, не дыша, глядя, как варево стынет и на медном дне стремительно нарастает иней белых кристаллов.

Алхимик трясущимися пальцами подцепил щепоть. Повертел перед глазами, понюхал, лизнул кончиком языка. Его затрясло.

— Белые… — голос его сорвался на сип. — Чистые… Да как… Да откуда ты, бесёнок лесной, это вызнал⁈

— Не твоя печаль, — отрезал я. — Секрет рабочий. Теперь о плате.

Грек оторвал безумный взгляд от ковша. В его глазах благоговение перед чудом билось с торгашеской хваткой.

— Чего хочешь? — каркнул он. — Серебра отсыплю! Говори цену!

— Вон те мешки, — я кивнул на гору бурой, неварёной селитры вдоль закопчённой стены. — Всё сырьё, что у тебя есть. Всё забираю.

Дед опешил, часто моргая.

— Сырьё? На кой-ляд тебе сдалось это говно?

— Моё дело. Секрет останется у тебя, клянусь рекой. Будешь один на всё Устье чистую соль гнать, озолотишься. А мне — мешки. По рукам?

В голове у старого прохиндея заскрежетали жернова. Сырьё смерды скребут по коровникам, оно стоит копейки, завтра ещё телегу привезут, а вот тайна белой соли — это конец его мучениям. Чистое серебро от княжьих лекарей да бояр.

Выбор очевиден.

— По рукам, чтоб тебя навьи драли! — выплюнул Грек и вцепился в мою ладонь своей костлявой, пропахшей пятернёй.

Я крепко сжал руку безумца, который всю жизнь бился головой в стену ради крупицы знания.

— Забирай, — Грек махнул в сторону сваленных мешков. — Все пять. Служка подсобит вытащить. И… — он пожевал губами, — ежели ещё что ведаешь… приходи. Я серебра не пожалею. Хорошо заплачу.

— Может, и приду, — ответил я. — Когда-нибудь. Только возьму уже не грязными мешками, а долей с прибытка, Грек.

Старик осклабился, обнажив зубы.

— Зубастый… Вот теперь я тебе верю. Приходи.

Я вышел из смрадной варни, щурясь от утреннего света. Солнце уже выкатилось из-за крыш, Каменный конец просыпался.

Заспанный служка, надрываясь, потащил первый мешок к калитке. Я подхватил второй, взвалил на плечо и шагнул следом.

Бурилом, Волк и Бес ждали в проулке, точно там, где я их оставил. Как только калитка скрипнула, Атаман шагнул навстречу, опустив руку на топорище.

— Ну что, Кормчий? Сладилось дело?

— Сладилось. Пять мешков соли. Забираем.

Волк присвистнул, глядя на тощего служку, который сгрузил один в пыль и тут же юркнул обратно за забор.

— Пять мешков? Ты что ему продал, Кормчий, душу бессмертную?

— Яйцо.

— Чего?

— Обычное куриное яйцо. Потом растолкую. Хватай добро, пошли отсюда, пока старик не опомнился.

Когда служка вынес все мешки, мы нагрузились и двинулись прочь от забора. За спиной яростно забрехали волкодавы — видать, почуяли, что чужаки уходят с добычей.

Бес шёл рядом, кряхтел под тяжестью мешка, косился на меня и сопел. Видно было, что молчание даётся ему тяжело. Наконец его прорвало:

— Слышь, Кормчий. Ты как это делаешь, а?

— Что именно?

— Да всё! Протоку впотьмах прошёл, где никто отродясь ночью не ходил. Старого зелейника вокруг пальца обвёл — его, который с нашим братом и говорить не станет, псами затравит! А тут он тебе чуть ноги не лизал, я ж видел, как он смотрел. Ты кто вообще такой будешь? Ты ж не просто рулевой, ты…

— Меньше знаешь — дольше небо коптишь, — оборвал я его старой речной поговоркой. — Учителя у меня хорошие были.

— Ну и как мы эту гору попрём? — Волк со стуком сбросил свой мешок на брусчатку на ближайшем перекрестке и вытер пот со лба. — У меня хребет не железный.

— У меня тоже, — буркнул Бес, разминая затекшие плечи. — До Хромого ещё топать и топать, а там бочонок серы, холстина, железо… Сдохнем по дороге, как мерины.

Я смотрел на нашу поклажу, а в голове летала простая мысль: глупо таскать груз на собственном горбу, когда можно переложить его на колёса.

— Телега нужна, — сказал я вслух.

— Телега! — Волк хмыкнул. — И где мы её добудем? Купим у первого встречного за серебро?

Бес вдруг оживился. Огляделся по сторонам, принюхался, как бродячий пёс, взявший мясной след.

— Погодьте-ка, — бросил он и бесшумно скользнул куда-то за угол.

Мы остались ждать. Где-то за высокими заборами скрипнуло дерево, звякнуло железо и вскоре из-за угла выкатилась двухколёсная ручная тележка. Бес толкал её перед собой, ухмыляясь во весь рот.

— Вот, — он остановил повозку рядом с нашими мешками. — Колёсный ход.

— Где взял? — Бурилом нахмурился.

— Одолжил.

— У кого?

— У одного доброго человека. Ему она пока не нужна.

— А этот человек знает, что одолжил?

— Узнает, — Бес беспечно пожал плечами. — Попозже. Когда зенки продерёт да во двор выйдет. У него там в сарае ещё парочка таких стоит, не обеднеет купчина.

Волк хрипло заржал:

— Одолжил! Ну ты и хорь, Бес.

— Я ж не украл, — Бес развёл руками с видом невинно оскорблённой девицы. — Украл — это когда с концами. А я верну. Может быть. Если вспомню, из какого двора выкатил.

— Хорош языками чесать, грузите, — скомандовал я, пряча усмешку.

Мы покидали мешки с селитрой в тележку. Ось жалобно скрипнула под тяжестью, но выдержала. Добротно было сработано — видно, тот самый «добрый человек» толк в вещах знал.

— Ну, — Бурилом взялся за оглобли, — пошли к Хромому, а там и домой.

До склада Хромого добрались без приключений.

Бурилом катил телегу, и колёса грохотали по камням мостовой, распугивая кур и заставляя прохожих шарахаться в стороны. На четверых мужиков с гружёной телегой никто не обращал особого внимания — мало ли кто что везёт по утреннему времени. Город просыпался, улицы заполнялись народом, и мы растворились в этой толпе, как капля в реке.

Хромой открыл сразу, будто ждал у двери. Оглядел нас, оглядел телегу с мешками, и глаза у него забегали. Видно считал, прикидывал, сколько мы наторговали за ночь.

— Вижу, дела у вас пошли, — сказал он, отступая в сторону. — Заходите, ваш товар в целости.

Бочонок с серой стоял там, где мы его оставили. Рядом — тюки с инструментом, рулоны парусины, мешки с крупой и сухарями. Хромой, при всей своей жадности, слово держал.

Мы перетаскали всё на телегу. Бурилом попробовал толкнуть — тяжело, но катится.

— Ну, бывай, Хромой, — сказал Атаман. — Может, свидимся ещё.

— Может, и свидимся, — Хромой ухмыльнулся как-то криво. — Ежели живы будете.

Он сказал это вроде бы походя, но меня резануло. И то, как бегали его мышиные глазки, и то, как торопливо он начал задвигать засов, едва мы выкатили телегу за порог.

Мы двинулись в сторону реки, уходя кривыми переулками.

И всё-таки что-то было не так.