Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 40

Она помешала варево и добавила через плечо:

— Так что, колдун ты там или не колдун, а Гнездо тебе благодарно. И я благодарна. И Зойка вон тоже, хоть и молчит как рыба.

Зоя покраснела и уткнулась в свою репу. Я заметил, как её губы тронула легкая улыбка.

Я доел уху, допил взвар и поднялся из-за стола.

— Спасибо за обед, Дарья, и за новости. Слушай, налей мне еще три миски с собой. Там Рыжий, Гнус и Бес варево мешают, с утра маковой росинки во рту не было.

— Еще чего удумал! — Дарья уперла руки в крутые бока. — Буду я посуду по всему Гнезду собирать. И так дел по горло. Зови своих оглоедов сюда, пусть на крыльце поедят, а то грязные поди как черти, припрете мне в избу свою смолу, вонять неделю будет.

Она махнула на меня полотенцем:

— Ну и в обед приходите — пирогов со свежей рыбой напеку. Заслужили.

Я кивнул и вышел в яркое весеннее утро. От реки тянуло свежестью, стучали топоры, женщины перекликались у мостков.

Парни нашлись на косе. Воняло там знатно — селитру очищать не щи хлебать. У Гнуса от копоти лица было не видать, Рыжий зло матерился, а Бес хмуро толок пестом смесь.

— Хорош дышать гарью, — бросил я. — Дарья есть зовет.

Дважды повторять не пришлось.

Спустя десять минут мы сидели в ряд на широком деревянном крыльце поварни. Дарья вынесла миски с наваристой ухой и ломти ржаного хлеба. Парни мели еду так, будто неделю не ели — только деревянные ложки стучали.

— Лютая дрянь выходит, Кормчий, — прочавкал Гнус, вытирая рот тыльной стороной ладони и оставляя на щеке сажный след. — У меня аж глаза режет. Если оно так же рванет, как воняет, княжьим псам не поздоровится.

— Рванет, — коротко ответил я.

Рыжий выскреб остатки юшки куском хлеба и отправил в рот.

— Народ ходит, косится, — негромко сказал он, глядя на пустую миску. — Зубами скрипит, что Атаман нас от лова освободил и к тебе приставил алхимичить.

— Пусть скрипит, — хмыкнул Бес, облизывая ложку. — Его дружинники с утра сети тягают да бревна таскают, а мы вроде как при важном деле. Как «белая кость», мать их.

Они коротко усмехнулись. Парни всё ещё привыкали к тому, что перестали быть тягловым мясом на самом дне ватаги. И им это чертовски нравилось.

Я дождался, пока они дожуют хлеб.

— Набили брюхо? Поднимайтесь. Горшки сами себя не начинят.

Дальний сарай стоял на отшибе, у самого частокола, и это было хорошо.

Когда мы с Атаманом выбирали место для работы с порохом, я сразу указал на эту покосившуюся постройку. Бурилом поначалу скривился — мол, там же ветер гуляет, как в чистом поле, — но я объяснил: нам нужна вентиляция, чтобы пороховая пыль не скапливалась под потолком, и нужно расстояние от жилых изб, чтобы в случае чего рвануло только нас, а не всё Гнездо. Атаман понял сразу и больше не спорил.

Сейчас вокруг сарая прохаживались двое ватажников из проверенных — Лыко и ещё один, чьего имени я так и не запомнил. Оба с наказом никого не подпускать ближе чем на двадцать шагов и гнать в шею любого, кто сунется с огнём или железом.

Я кивнул им на входе и толкнул скрипучую дверь.

Внутри было сумрачно, пахло серой. Сквозь щели в стенах пробивались косые лучи солнца, и в этих лучах плясали пылинки, золотые и невесомые.

— Всё готово, Кормчий, — Бес окинул рукой подготовленную смесь. — Порох просеян, шнуры нарезаны, мастика ещё тёплая. Можем начинать.

— Железо убрали?

— Всё убрали, — Гнус похлопал себя по бокам. — Даже ножи у Лыко оставили, как ты велел. Голые, как младенцы.

— Хорошо. Тогда слушайте, как будем работать.

Я присел рядом с ними и взял в руки пустой горшок.

— Помните, из чего Пахом их лепил? — я постучал костяшкой по шершавому боку. — Они внутри ноздреватые, с пустотами от сгоревшей соломы. Если голый глиняный бок в реку сунем, вода через стенки просочится вмиг. Так что сначала делаем им броню.

Бес подтащил от костра лохань с мастикой. Воняло от неё знатно. Я взял клещи, ухватил пустой кувшин за горловину и аккуратно, по самое горлышко, окунул его в черную жижу. Вытащил, дал стечь. Глина впитала первый слой. Я окунул его второй раз и поставил на доску. Когда вар застыл, пузатый шершавый уродец превратился в гладкое, блестящее черное яйцо.

— Вот теперь можно начинять, — сказал я, когда мы обварили тару. — Сначала засыпаем тертую смолу с серой, — я показал на небольшой кожаный мешочек. — А уже затем — саму громовую смесь. Только деревянным совком, а не руками — руки потеют, влага нашему пороху первый враг.

Сначала всыпали смолу с серой. Затем Бес взял совок и осторожно зачерпнул из мешка чёрную зернистую массу. Порох зашуршал, ссыпаясь в толстостенный горшок, и по сараю поплыл знакомый кислый запах.

Я взял пучок сухой пакли и начал аккуратно, но плотно утрамбовывать заряд.

— А железяки сыпать не будем? — спросил Гнус, кивая на угол, где валялся ржавый лом и гнутые гвозди. — Чтоб им там пуза подырявило?

— Нам ладьи жечь надо, а не людей дырявить, — отрезал я. — Толстый черепок сам по себе как шрапнель сработает, но главное — когда оно рванет, взрыв раскидает горящую смолу по всем доскам. Дерево вспыхнет так, что никакими ведрами не зальют.

Гнус сглотнул и на всякий случай отодвинулся от горшка подальше, будто тот мог полыхнуть прямо сейчас.

— Теперь самое важное, — я взял один из водонепроницаемых шнуров, которые мы делали вчера со Щукарём. — Наша «черная змея». Вставляем её вот так, чтобы конец торчал из горла на две ладони. Я аккуратно пропустил шнур сквозь паклю, утапливая его прямо в пороховую мякоть.

— Готово. Теперь запечатываем вход, — я зачерпнул деревянной лопаткой мастику, которая уже слегка подостыла и загустела, и залепил горло горшка вокруг торчащего шнура.

— Плотно, — приговаривал я. — Очень плотно. Если у фитиля останется хоть одна дырочка, вода просочится внутрь и порох отсыреет. Тогда вся работа — псу под хвост.

Когда горло было залеплено, я поднял горшок и осмотрел со всех сторон. Чёрная пробка слилась с панцирем, шнур торчал достаточно, чтобы ухватить зубами костяной запал и поджечь.

— Теперь проверка.

На улице стояла бадья с водой. Я вышел и полностью опустил нашего обваренного уродца в воду, придерживая так, чтобы над поверхностью торчал только кончик фитиля. Бес и Гнус затаили дыхание. Прошло пять ударов сердца. Десять. Двадцать. Ни одного предательского пузырька не поднялось от черных боков к поверхности. Мастичный панцирь держал воду.

— Годится, — я вытащил горшок и поставил его в сторону. — Первая готова. Давайте остальные.

Работа пошла. Я обваривал горшки, Бес засыпал смолу и порох, Гнус трамбовал паклю, я вставлял шнуры и запечатывал горла мастикой. После каждого горшка — обязательная проверка в бадье. Вонь серы и плавленой смолы стояла такая, что глаза слезились, но мы не останавливались.

К тому времени, как солнечные лучи сместились от одной щели к другой, все шесть горшков были готовы. Они стояли в ряд на верстаке — гладкие, чёрные от мастики, с торчащими хвостами огненных змей. Смерть в глиняной скорлупе, ждущая своего часа.

— Шесть штук, — сказал Бес, вытирая руки о тряпку. — Маловато будет для княжьего флота, Кормчий.

— Это проба. Завтра Пахом новую партию горшков обожжёт, послезавтра — ещё одну. Через пять дней у нас будет двадцать таких гостинцев. Хватит на все ушкуи Изяслава.

Гнус смотрел на гранаты с суеверным страхом, который никак не мог скрыть.

— И мы это руками мешали, — пробормотал он. — Каждый день мешаем. А оно вон какое…

— Оно смирное, пока огня нет, — я хлопнул его по плечу. — Ты уже два дня с громовой смесью возишься и до сих пор цел. Значит, всё делаешь правильно. Продолжай в том же духе, и будешь жить долго.

Я собрал готовые гранаты в плетёную корзину, переложив их соломой, чтобы не побились друг о друга. Вынес наружу, в яркий свет, и Лыко с напарником уставились на меня с настороженным любопытством.