Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 6

Атаман перевалился через планширь первым. Огромный, с боевым топором в правой руке и малым щитом в левой. Он обрушился на вражескую палубу как медведь, который вламывается в овчарню. Первый же удар его топора раскроил щит ближайшего воина от верха до умбона, второй удар смял шлем вместе с головой. Бурилом пошёл вперёд, работая топором широко и страшно, расчищая место для тех, кто лез следом.

За ним повалили ватажники — с рёвом, с матом, с топорами, ножами, кто с чем. Карабкались через борт, прыгали на чужую палубу, скользили по мокрым доскам и тут же бросались в драку. Кряж, здоровенный мужик с бородой до пояса, перемахнул через планширь с рогатиной наперевес и насадил на неё первого попавшегося. Клещ, уже истекающий кровью из рассечённого лба, бил коротким топором, быстро и зло, целя в шеи и подмышки, туда, где стёганка и кожа не защищали.

Волк бросил самострел на палубу «Змея» и вытащил топор.

Он лёг в руку привычно и правильно. Единственное наследство, которое Волк сохранил от прежней жизни, — всё остальное отняли, пропил, проиграл в кости, растерял по дорогам. А топор остался, потому что для воина топор — это рука, а руку не продают.

Он перешагнул через борт на вражескую палубу.

На него тут же вылетел дружинник — злой молодой парень с топором и щитом, в набивном кафтане с нашитыми железными бляхами. Парень ударил сверху, замахнувшись от плеча — сильно, широко, с разворота, чтобы разрубить от ключицы до пояса.

Волк даже не стал парировать. Шаг в сторону — чужой клинок свистнул мимо. Ответный порез по запястью — короткий, как росчерк. Пальцы разжались, топор грохнул на доски. Пока парень тупо смотрел на свою руку, Волк вбил ему острие под подбородок, над воротом кафтана.

Следующий был умнее. Щит, кистень, цепкий взгляд. Волк не стал ждать — ударил первым.

Удар в щит — отскок. В голень — отбит. Финт в голову и тут же — рубящий по руке с щитом. Топор рассек рукав стеганки и вошел в мясо. Воин дернулся, щит повис. Волк добил вторым ударом — под мышку, в незащищенный бок.

Вокруг кипела свалка. Наемники, потеряв командиров, бились зло, умело, но вразнобой — каждый сам за себя. Ватажники давили кучей. Наваливались по двое-трое, валили. В тесноте абордажа злость и численность били одиночное мастерство.

Волк шёл к корме. В голове — звонкая пустота. Только ритм боя. Шаг — удар. Блок — ответ.

У мачты возвышался Бурилом. Весь забрызганный красным, дышит тяжело, как загнанный конь. У ног — три трупа. Рядом Кряж тыкал во врагов обломком рогатины, как коротким копьем.

Последние пятеро сбились на корме. Прикрылись щитами, огрызались топорами и клевцами. В центре — тот самый десятник. Единственный, у кого в руке был меч. В глазах его читалась обреченность крысы, загнанной в угол.

Волк остановился в двух шагах.

— Бросай железо — будете жить.

Десятник сплюнул:

— Пошёл ты.

Волк пожал плечами. Кивнул Лыку.

Навалились вдвоем. Оттеснили его. Десятник оказался хорош — успел отбить удар Волка, но Лыко вогнал ему нож в бок, под ребра. Десятник охнул, согнулся. Волк добил ударом в горло.

Остальные наемники, поняв, что вожаки мертвы, с лязгом побросали оружие на залитые кровью доски.

Над сцепившимися кораблями повисла тишина. Её нарушал только плеск волны о борта да сиплые хрипы умирающих. Волк молча вытер окровавленное лезвие топора о штанину убитого под ногами и огляделся, оценивая цену победы.

Ватага недосчиталась четверых. Двое молодых, Лёд и Тёрка, лежали зарубленные у борта — Волк хорошо помнил их имена. Мох зарубил двоих прежде чем его проткнули насквозь. Раненых набралось с дюжину. Ухват со злобной руганью держался за древко стрелы, засевшей в плече, Кряж морщился, зажимая разрубленную через стеганку бочину, Клещ мотал на порезаную башку грязную тряпицу.

Но у чужаков дела обстояли куда паршивее. Четырнадцать мертвецов устилали палубу. Причем семеро легли от болтов. Восьмерых уцелевших сейчас вязали.

Больше трех десятков крепких, битых жизнью рубак было на этом княжьем ушкуе. И их строй смяли, раскатали за пару десятков вздохов только потому, что четыре деревянных самострела выкосили всю верхушку первым же залпом. Волк опустил взгляд на один из самострелов, лежащих на банке. Страшная вещь в умелых руках. Меняющая все уклады.

Он отвернулся от трупов и посмотрел вдаль. Утренняя дымка уже рассеялась.

— Атаман, — бросил Волк, не оборачиваясь. — Надо идти за Кормчим.

Бурилом подошёл сбоку, вытирая лицо.

— Думаешь, живой он еще?

— Если мертвый — мы сегодня проиграли, Бурилом, — ответил Волк, глядя на пустую воду. — Даже с этой богатой добычей.

Атаман глянул на своего цепного пса потемневшими глазами, скрипнул зубами и коротко кивнул.

— Щукарь! — рявкнул он на всю реку. — Разворачивай! Кошки руби! Идём за Кормчим! Приготовиться к бою!

Щукарь тут же навалился грудью на потесь. Волк одним прыжком перемахнул через борт обратно на палубу «Змея».

Где-то там, за дальним мысом, тощий заморыш на лодке-плоскодонке уводил за собой целый боевой корабль с элитой.

Надежды на то, что Малёк уцелеет, было с гулькин нос. Но если кто и мог обмануть саму смерть на этой реке — то только этот чертов колдун.

Глава 3

Ярик

Форштевень вражеского ушкуя с размаху влетел в Зуб. Грохот удара был такой, словно раскололась сама земля.

Всё это время я намертво сжимал потесь и смотрел за корму. Гнус с Рыжим тоже застыли, вытаращив глаза. Оторваться от этого зрелища было невозможно — так же, как невозможно отвернуться от ревущего лесного пожара или схода лавины.

Резная песья морда на носу флагмана лопнула, как гнилой орех. Корабельный дуб смяло, толстые доски обшивки с визгом разошлись веером, и чудовищный треск перекрыл даже шум быков. Ушкуй подбросило на водяном горбе, развернуло лагом и с размаху приложило о камень второй раз. Теперь с жутким хрустом лопнули шпангоуты.

Мачта качнулась, со свистом описала дугу и рухнула на палубу. Она прошлась по людям у борта, как коса по траве. Кого-то смело за борт, словно тряпичных кукол.

Вода хлынула в пробитое брюхо. Намертво севший на Зуб флагман начал крениться. Палуба стремительно уходила из-под ног, люди дико метались, скользя по мокрой древесине, сбивая друг друга и цепляясь за снасти.

А потом в воду посыпалась тяжелая гридь. Элита княжеского войска, ударный кулак воеводы. Все в полном железе, в кольчугах и шлемах. Когда нос окончательно смяло, а корму задрало вверх, они посыпались за борт, как горох. Кто-то прыгал сам, в слепой панике надеясь выплыть, кого-то спихнуло рухнувшей мачтой, остальные просто скатились по накренившейся палубе прямо в кипящую пену.

В тихом омуте у них еще был бы крохотный шанс: сбросить шлем, отрезать пояс, стянуть через голову стальную рубаху. Но здесь, в бешеной мясорубке Быков, где струя крутила и с размаху била о камни, они покойники. Пороги безжалостно глотали их одного за другим. Через десять ударов сердца на поверхности осталась только белая пена да щепки.

Толпа мужиков в железе пошли кормить раков за время, которого хватит лишь трижды набрать в грудь воздуху.

Я видел, как тонут люди. Баренцево море в прошлой жизни хорошо мне это продемонстрировало — человек уходит под лед, и ты стоишь на палубе, бессильный что-либо сделать. Но там убивал холод, а здесь их убило железо, которое должно было защитить от топора и стрелы. Железо, ради которого они продавали свою кровь и жизнь.

Рыжий рядом со мной сипло выдохнул:

— Камнем на дно…

Гнус молча таращился на тонущий ушкуй. Лицо у него стало цвета паруса, а кадык судорожно дергался, будто Гнус пытался проглотить ежа, застрявшего в горле.

Флагман окончательно лёг на бок. Река заливала его нутро всё быстрее. Те, кто уцелел, сигали в воду и из последних сил гребли к торчащим валунам. Эти были налегке, поэтому река их отпускала.

Вражеский воевода стоял на корме до последнего. Потом снял шлем и бросил его в воду. Шлем пошел ко дну камнем. Воевода вынырнул и загреб к черной макушке Зуба. Плыл он неловко, рывками, работая только одной рукой — вторую намертво прижимал к пробитому боку.