В разводе. Единственная, кого люблю (СИ) - Королева Дарина - Страница 10

Почему так мало говорил с ней? О простых вещах, о погоде, о фильмах. О том, что она любит, что читает. О чём думает, когда сидит на подоконнике с чашкой чая и смотрит на дождь.

Я не знал, что она любит на завтрак. За пять лет брака. Не знал.

Почему не позволял ей выбирать? Наряды, еду, музыку, даже маршрут до ресторана. Я выбирал за неё всё. Не потому что она не умела, а потому что мне казалось: контроль — это забота, а забота — это всё, что я могу дать вместо любви.

Когда я ей сказал что мы разводимся и завтра позвоню адвокату — это был вопрос, а не утверждение.

Я не хотел развод. Страшно было даже об этом подумать что я могу её потерять.

Это были вопросы, которые я задавал скорее ей, чем себе — мы разводимся? Завтра позвоню адвокату?

Она восприняла их как утверждение. Я ожидал, что это смягчит её неукротимый нрав, но эти строки стали решающими и разбудили в ней ту силу о которой я даже не догадывался…

Какой же я идиот…

Я обхватил голову руками, закрыл лицо и прошептал.

Тихо. Так тихо, что даже рация не перехватила бы.

— Аня... Ты права, я чудовище… Аня, я виноват... Я так виноват, что тебя сломал. Это была моя самая главная ошибка. Сломав тебя, я сломал себя…

И в этот момент в стекло постучали.

Я поднял голову, за окном стоял полицейский — молодой, бледный. С тем выражением лица, которое я видел у людей, когда они несут новость, от которой хочется оглохнуть.

Я опустил стекло.

— Дмитрий Сергеевич, — он сглотнул. Голос официальный, но подбородок мелко вздрагивал. — Мы обнаружили автомобиль, съехал с обрыва, полностью сгорел. Два обгоревших тела внутри… Мужчина и женщина. Рядом с обломками найдена женская сумочка, мы проверили содержимое.

Он замолчал.

— Говорите, — сказал я.

— Документы в сумочке принадлежат вашей жене Анне Северовой. Мне очень жаль, Дмитрий Сергеевич. Она погибла…

ГЛАВА 8

ГЛАВА 8

Всё происходило как в тумане. Как в том страшном сне, из которого пытаешься выбраться, дёргаешь себя за кожу, кричишь, просыпайся, просыпайся — но ты уже не спишь. Ты внутри и выхода нет.

Меня повезли туда.

Полицейский внедорожник, мокрая дорога, мигалка, которая красила деревья синим и красным, как будто мир решил стать декорацией к собственному кошмару.

Я сидел на заднем сиденье и смотрел в одну точку. Не на дорогу, не в окно, а на свои руки. На пальцы, которые ещё несколько часов назад застёгивали ей колье на шее. Которые сжимали её бёдра, которые набирали её номер сто раз подряд, и каждый раз в ответ — тишина.

Те же руки, которые указали ей на дверь.

Мы остановились, я вышел.

Обрыв. Высота приличная. Склон уходил вниз почти вертикально, и внизу, в балке, лежало то, что когда-то было автомобилем…

Куски металла, горящая трава, чёрные пятна на камнях. Запах гари и бензина поднимался снизу, и от него перехватывало дыхание. Не от запаха. От понимания.

Я дёрнулся вперёд.

— Стойте! — спасатель схватил меня за плечо. — Склон слишком крутой! Туда нельзя!

— Я должен.

— Дмитрий Сергеевич, там работают наши люди, со снаряжением. Это опасно для жизни.

Для жизни. Какой жизни? О какой жизни он говорит, когда внизу, в этом месиве из железа и огня, может быть она.

Меня удержали. Физически. Двое. Я, который одним словом останавливал конвои и замораживал миллиардные сделки, не мог вырваться из рук двух мужиков в оранжевых жилетах.

Потому что силы ушли. Все. Разом. Как вода из пробитого бака.

Спасатель поднялся из ущелья по верёвке, в руках — блестящая сумочка. Знакомая. Маленькая, с золотой застёжкой. Я подарил её ей совсем недавно…

— Там два тела, — сказал он. Голос ровный, профессиональный. Человек, который видел это не в первый раз. — Зажаты металлом, сгоревшие, опознание невозможно на месте. Вот что мы нашли рядом с обломками.

Он протянул мне сумочку.

Я взял.

Открыл.

Внутри — её помада. Тот самый оттенок, который делал лицо холоднее. Пудреница. Карточка клиники, куда мы ездили на ЭКО, и телефон.

Я достал его. Экран — в огромной трещине, как паутина. Но работал.

Я нажал кнопку.

Экран загорелся.

И я увидел фотографию…

Она и я. Она обнимает меня. Нежно. Так нежно, что у меня перехватило горло. А на моих губах — улыбка. Редкая, секундная. Которую я позволял себе только в самые тихие моменты рядом с ней. Когда думал, что никто не видит.

Она видела, она сфотографировала, она поставила себе на заставку, она носила мою улыбку с собой. Каждый день. Каждый раз, когда доставала телефон.

Она смотрела на мою улыбку и, наверное, верила, что этот мужчина, который улыбается так, как будто наконец перестал быть Северовым, существует. Что он настоящий. Что однажды он останется таким навсегда.

У меня подкосились ноги.

Потемнело. Сначала по краям, потом целиком. Земля поехала куда-то вбок, и последнее, что я помню, прежде чем мир погас — её лицо на экране. Улыбающееся, живое. Рядом с моим…

***

Я очнулся.

Белый потолок, белые стены, капельница в руке. Мониторы. Тихое пиканье, от которого хотелось сорвать все провода и разбить всё вокруг.

Частная клиника и палата для тех, кому не положено болеть на людях.

Это был первый раз в моей жизни, когда я оказался в больнице. Первый. За тридцать пять лет. Даже после того выстрела я отказался от госпитализации. Перевязали в машине, и я поехал на следующую встречу. Железное здоровье, железная воля. Железный Северов, которому не положено ломаться.

Но я сломался…

Не от пули, не от болезни, не от врага. А от фотографии на треснувшем экране. От улыбки, которую я позволял себе так редко, что она стала для неё сокровищем.

Я умел контролировать всё — пульс, давление, вес, сон, эмоции, людей, деньги, время. Я контролировал империю, но не смог уберечь единственного человека, который делал меня живым.

Телефон на тумбочке вибрировал — Марьяна. Её имя на экране. Снова. И снова. Я не отвечал. Мне нечего было ей сказать, мне нечего было сказать никому.

Дверь открылась.

Мать.

Она вошла тихо, без своей обычной энергии, без фасада. Впервые я видел её такой: лицо серое, без помады, волосы собраны наспех. Она села на стул рядом с кроватью, взяла мою руку. Молчала.

И я понял, что это конец…

Потому что моя мать молчит только тогда, когда слова, которые она должна произнести, тяжелее всего, что она произносила раньше.

— Сынок. — Голос тихий, почти ласковый. Тот голос, который я слышал в детстве, когда падал и разбивал колено, и она на три секунды переставала быть Элеонорой Аркадьевной и становилась просто мамой. — Мне очень жаль. Прости… Прости за то, что я сейчас скажу. Но когда-нибудь придётся. И лучше сейчас, чем потом...

Она сжала мою руку.

— Ты сильный, ты всегда умеешь держаться. Но то, что я скажу... Ты должен быть готов.

— Говори.

— Анна... действительно погибла. Её подобрал попутчик. А потом... авария. Машина сорвалась с обрыва и горела. Следствие подтвердило — сделали ДНК.

ДНК. Три буквы. Три буквы, которые поставили точку.

Я молчал. Смотрел в потолок. Белый, чистый, стерильный потолок, на котором не было ни единого пятна. И думал: вот так выглядит пустота. Не чёрная, а белая, клиническая. С запахом антисептика и тихим пиканьем монитора.

— Ты ошиблась, мама, — сказал я.

— В чём?

— Я не сильный. Больше нет. Всё, на чём держалась моя сила, моя воля и моя броня, разбито… Навсегда.

Она молчала.

— Я любил её больше жизни, — сказал я. И впервые это было вслух. Впервые за тридцать пять лет я произнёс слово «любил» не в контексте сделки, не в контексте стратегии, не в контексте фамилии. Просто, как факт, как приговор. — А значит, без неё нет смысла жить…