В разводе. Единственная, кого люблю (СИ) - Королева Дарина - Страница 11

Мать убрала руку. Встала, вышла, не сказала ни слова. Потому что на это у неё не было слов.

***

Меня выписали через три дня, и я вернулся домой.

Особняк встретил меня тишиной. Тишиной, которая раньше казалась мне порядком, а теперь стала приговором. Раньше эта тишина означала: всё под контролем. Теперь она означала: её нет.

Я поднялся в спальню и остановился на пороге…

Всё было на месте, всё было так, как она оставила. Как будто вышла на минуту и сейчас вернётся.

На кресле — бежевое платье. То самое, с юбилея. Она бросила его, когда готовилась к благотворительному вечеру. Не повесила в гардероб. Просто кинула на спинку кресла, и оно лежало там, сохранив форму её тела. Вмятина на ткани, где были её плечи, складка на талии.

Я подошёл, тронул. Ткань была холодной, но мне показалось, что от неё пахнет ею. Этим запахом, который я узнал бы среди тысячи. Тонкий. Чистый. Как первый снег на воде…

На туалетном столике стоял флакон духов. Открытый. Она торопилась и забыла закрыть. Капля на горлышке уже высохла, но запах ещё жил. Я наклонился и вдохнул…И мне пришлось схватиться за край стола, потому что мир снова поехал.

Её щётка для волос. С несколькими волосками. Её крем, её книга на тумбочке, с закладкой на сто тридцать второй странице. Она никогда не дочитает…

Фортепиано внизу, в гостиной. Закрытая крышка. Клавиши, которых больше никто не коснётся так, как касалась она. Пальцы, которые говорили то, что губы молчали… Теперь молчит всё.

Я стоял посреди спальни и смотрел на дверь. И ждал.

Сейчас она войдёт. После душа. Как всегда. В это время. Волосы мокрые, завёрнуты в полотенце. Халат. Босые ноги по паркету. Она сядет на край кровати, посмотрит на меня и спросит: «Как прошёл твой день?»

А я отвечу. Не сухо, не одним словом. Я расскажу ей всё. Про утреннюю встречу, которая пошла не так. Про человека, который разозлил меня, и про другого, который удивил. Про то, что я думал о ней в машине по дороге домой. Что хотел позвонить, но не позвонил, что хотел сказать «скучаю», но не сказал. Про все невысказанные слова, которые копились годами и теперь некому отдать.

Я расскажу ей всё.

Но дверь не открывалась…

Я опустился на пол. Прислонился спиной к кровати. Сидел и смотрел на эту дверь.

Минуту. Пять. Десять.

Она не пришла…

И не придет больше никогда.

***

Похороны.

Самый тяжёлый день. Нет. Тяжёлых дней больше не существует. Есть только один непрерывный день, который начался на той обочине и не закончится никогда.

Закрытый гроб, белые цветы, фотография на подставке. Не в чёрной рамке, а в серебряной. Потому что чёрное — это траур, а серебряное — это она. Холодное и красивое…

На фотографии она улыбалась. Улыбкой, которую надевала для людей. Правильной. Светской. Безупречной. Мне хотелось заменить её на другую — на ту, которую я видел только в темноте, когда она думала, что я уснул, и позволяла себе быть настоящей.

Но той фотографии не существовало, потому что я никогда не снимал её настоящую. Не додумался.

Люди приходили, говорили слова. Я не слышал. Стоял в чёрном костюме и смотрел на гроб, и всё внутри меня кричало: это неправильно! Это ошибка! Она не может там быть! Она только что играла на пианино, только что смотрела на меня через зал, только что сказала «чудовище»...

Гроб опустили. Земля. Глухие удары комьев о крышку. Каждый удар — как по рёбрам, как по тому месту, где она когда-то лежала, прижавшись, и я слушал её дыхание…

Земля закрыла всё.

И тогда подошла мать.

— Дмитрий, — она встала рядом. Чёрное пальто, чёрные очки, лицо как из камня. — Марьяна постоянно звонит, спрашивает о тебе, волнуется. Ты давно не заезжаешь к ней и к сыну…

Я молчал. Смотрел на свежую землю.

— Я всё понимаю, — продолжала она. — Но нужно двигаться дальше, жить настоящим. В конце концов, есть и её вина в том, что произошло… Она сделала то, чего не должна была. Не должна была уходить, не должна была садиться к чужому человеку в машину. Она должна была молчать и мириться с любым твоим словом. Такие правила.

Она помолчала.

— Ты должен подумать о Марьяне, о своём наследнике. Вы должны стать семьёй, ты женишься на ней.

Её слова долетали до меня как из пещеры. Глухие. Далёкие. Лишённые смысла, как звуки языка, который я когда-то знал, но забыл.

Я развернулся и ушёл. Не дослушав, не ответив, не посмотрев на неё. Просто ушёл.

По мокрой аллее, мимо людей в чёрном, мимо машин, мимо всего, что когда-то составляло мою жизнь и больше не значило ничего.

Сел в машину, повернул ключ, вдавил газ.

Стрелка спидометра поползла вправо — как тогда, в ту ночь, по той же дороге, по тем же километрам.

Дорога превращалась в размытую полосу. Фонари, деревья, знаки — всё сливалось в одну серую ленту. Я смотрел вперёд и не видел ничего, потому что всё, что стоило видеть, уже закопали.

Всё потеряло смысл.

Империя. Фамилия. Деньги. Контракты. Наследник. Мать. Марьяна. Всё это было словами на бумаге, которая сгорела вместе с машиной на дне того обрыва…

Я разогнался ещё сильнее и понял, что мне всё равно, чем это закончится.

А потом мир резко перевернулся.

Удар, скрежет, стекло. И… темнота.

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

Анна

Фары приближались, и я сделала шаг к дороге…

Глупый, отчаянный, собачий шаг навстречу свету, потому что в темноте больше нельзя было оставаться ни секунды. Темнота пахла им. Его словами. Его молчанием. Его «выходи из машины, Анна, немедленно».

Свет ослепил — машина летела прямо на меня!

Визг тормозов, я отпрянула назад, запнулась о гравий, потеряла равновесие. Сумка слетела с плеча и упала где-то в темноту, я даже не заметила. Потому что из машины выскочил кто-то, и на секунду мне показалось, что это он… Что он вернулся! Что сейчас он скажет что-нибудь, что склеит мир обратно!

Но силуэт был другой — ниже, легче, быстрее.

— Аня?! Аня, это ты?! Господи...

Агата?

Моя сестра! Моя старшая сестра, которая с шести лет дралась за меня на детских площадках и с тринадцати разговаривала с моими обидчиками так, что те потом неделю ходили по стеночке.

Агата, которая однажды приехала ко мне в школу и сказала учительнице, оскорбившей меня при классе: «Вы обидели не ту девочку. Потому что у этой девочки есть я!»

Она подлетела ко мне и обняла — крепко, тесно, по-детски, как обнимались в детстве, когда одной было страшно, а вдвоём уже нет. И я вцепилась в неё и поняла: вот он, первый момент за весь этот вечер, когда мне разрешили не держаться.

— Ты ледяная, — Агата стянула с себя кожаную куртку, набросила мне на плечи. Тёплая, пахла её духами, её силой и пробуждала самые дорогие сердцу воспоминаниями. — Ты вся мокрая! Что он с тобой сделал? Где он? Где этот...

— Уехал, — сказала я.

— Уехал?! Бросил тебя здесь?! Ночью?! На трассе?! Какой же зверь! Какой подонок!

Она не кричала. Агата никогда не кричала. Она говорила тихо, и от этого было страшнее, чем от любого крика. Потому что когда Агата говорит тихо, значит, внутри неё уже работает механизм, который не знает слова «простить».

— Сядь в машину, быстро. Мы уезжаем.

Она довела меня до своей Мазды. Открыла дверь, усадила, включила печку на полную. Достала из бардачка шоколадку и всунула мне в руки.

— Ешь и не спорь. Сахар надо поднять в крови, потом разберёмся с остальным.

Я откусила, шоколад был горький, как и всё сегодня.

— Как ты меня нашла?

— Ты мне звонила перед тем, как уйти с вечера. Помнишь? Рассказала про свекровь, про фото, про эту Марьяну, которая родила внука прямо в день рождения его мамочки. Как будто подгадала, сучка. Я помчалась к ресторану, но тебя уже там не было. Звонила, звонила. Потом поехала по трассе в сторону вашего дома и увидела тебя. В последний момент. Чуть не сбила, если честно.