Останемся друзьями - Хейс Хейзел - Страница 3

Вот и все. Меня загнали в угол. Пришлось позволить этому дурню меня поцеловать. Я даже вроде как ответила – никто не хочет запомниться кому-либо из-за ужасного поцелуя, – затем все кончилось, он посмотрел на меня томным взглядом и наконец ушел в ночь, исчезнув из моей жизни навсегда.

Кстати, он не предложил мне денег за такси.

Вернувшись домой, я забила его имя в Интернете и нашла фотографии в нижнем белье от «Кельвин Кляйн». Я представила, как просыпаюсь рядом с ним: лучи солнечного света ласкают почти противоестественно идеальное тело, созданное специально для таких моментов. Потом я представила, как он мне улыбается, и содрогнулась.

Через пару дней я ему написала и выложила все начистоту: я ошиблась, полагая, будто готова к новым отношениям. Я умолчала о том, что считаю его красивым, но пустым сосудом; хотя он, вероятно, принял бы мои слова за комплимент.

Тео смотрит на красные туфли, затем на меня, затем быстро отводит взгляд. Невозможно угадать его мысли, но на лице словно застыла маска душевной полумуки. Выглядит он ужасно. Русые волосы, которые он всегда укладывает гелем в художественный беспорядок, теперь уныло падают на лоб пушистыми прядями. Обычная спортивная выправка как будто сдулась, а лицо бледное, с темными мешками под глазами.

Я задаюсь вопросом, не плакал ли он? Не жалеет ли об уходе? В глубине души я надеюсь, что жалеет. Надеюсь, что возвращение в нашу квартиру напомнит ему, как много он потерял, и что при виде меня – такой без особых усилий прекрасной – он поймет, какую ошибку совершил. Мне хочется, чтобы он упал на колени и молил о прощении. Заметьте, я вовсе не хочу все вернуть, – я уже миновала худший период, и воссоединение сведет все мои усилия на нет, – я лишь хочу, чтобы он признал: без меня ему не справиться. Думаю, тогда мне станет лучше.

– Как мама? – спрашивает он. Ясно, значит, мы перешли к светской болтовне.

– Отлично.

– Правда?

– Нет, Тео. Естественно, она расстроена.

– Ох.

Чайник начинает закипать, постепенно нарастающее бульканье добавляет в разговор вполне уместное напряжение.

– Так что, обсудим всех тех женщин, с которыми ты встречаешься? – спрашиваю я.

– Да черт возьми! – восклицает он.

На отрицание не похоже.

– Вроде как одной из главных причин нашего расставания, которые ты перечислил, – продолжаю я, – была крайняя необходимость «сосредоточиться на себе» и «побыть одному», а теперь, говорят, ты делаешь все возможное, чтобы только не остаться одному.

– Как ты узнала? – спрашивает он невозмутимо, и эта невозмутимость задевает. Впрочем, я этого не показываю.

– О, я тебя умоляю! Ты уже несколько недель подкатываешь к каждой женщине в каждом баре по эту сторону Темзы. У нас много общих друзей, Тео. Люди болтают.

Я покривила душой: на самом деле я читаю переписки с его старого мобильника, который он оставил в квартире. Об этом ему лучше не знать.

– Ну, я тосковал. И мне плохо. Они ничего не значат, мне просто нужна отдушина.

– Ты так им и говорил при встрече?

– Иди к черту.

– Нет, серьезно, ты сразу дал им понять, что они ничего не значат, или когда они уже подбирали свои трусики с твоего пола? – интересуюсь я. – О боже! – До меня вдруг доходит. – Ты занимался сексом на надувном матрасе?

– У меня теперь нормальная кровать, – огрызается он, и я невольно резко выдыхаю, словно мне ударили под дых.

– Что ж, – говорю, – наш мальчик совсем вырос, да?

Он сожалеет о своих словах. Вижу по его лицу.

– Слушай, давай не будем начинать?

– Не начинать что, Тео? Ссориться, или расставаться, или вывозить твои вещи? Первое не обязательно, а вот от остальных двух пунктов не отвертеться.

– Ну не я же выдрючиваюсь по всему Интернету!

В этом предложении меня поражают две вещи. Во-первых, да, я резко увеличила как качество, так и количество постов в социальных сетях. Они следовали точно такой же схеме, как и у любой другой недавно брошенной женщины: все начинается с вдохновляющих цитат и фотографий закатов, вскоре следуют снимки домашнего любимца, а затем переходят к кульминации – тусовкам с друзьями и чрезмерно отфильтрованным, нехарактерно сексуальным селфи. В последнее время я часто делаю селфи без всякого повода, поскольку скинула больше стоуна[4] и выгляжу потрясно. Иными словами, я потеряла аппетит из-за стресса и готова на все, чтобы его вернуть. Как говорится, нет худа без добра, верно?

Во-вторых, он действительно сказал: «выдрючиваюсь»? Следовало бы сосредоточиться на сути вопроса, но мой мозг завис на этом нелепом слове.

– «Выдрючиваюсь»? – повторяю я и невольно смеюсь. Тео с подозрением на меня косится.

Мне не очень-то удается развеять впечатление, будто у меня не все дома.

– Прости, – говорю я, взяв себя в руки, – я должна отнестись к тебе с большим пониманием. Должна подумать о том, как мои действия на тебя повлияют. Должна проявить к тебе больше уважения.

Он прищуривается.

– Речь ведь не о моих постах, да?

– Да.

– Речь о моих встречах с другими женщинами.

– Именно так.

– Отлично! Когда это уже закончится?!

Иногда мне хочется записать эти перлы на диктофон и потом ему проиграть.

– Ну, я подняла этот вопрос двадцать секунд назад, так что…

– Господи, и что же ты хочешь знать? – с негодованием вопрошает Тео, будто не он ведет себя как полный придурок.

Я расправляю плечи, задираю подбородок и совершенно бесстрастным голосом задаю вопрос, который хотела задать уже несколько месяцев:

– Ты мне изменял?

– Нет, – отвечает он слишком быстро.

– Я тебе не верю.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Ты мог признаться. Или промолчать, что тоже было бы признанием.

– Я тебе не изменял.

– Но начал подкатывать к другим через пару дней после того, как меня бросил, – говорю я.

Он не отвечает.

Чайник наконец достигает своего апогея и отключается. Тео идет к спальне.

Занятно одно: я просматривала переписки Тео не для того, чтобы выяснить, изменял ли он мне, а просто хотела узнать, кто написал последнее письмо, которое он мне отправил, поскольку была уверена, что не он.

На третью неделю нашего «перерыва» мы, как и договаривались, встретились за ужином, чтобы обсудить будущее наших отношений. В некоем темном уголке моего сознания таилось понимание, что упомянутого будущего не существует, тем не менее я хотела увидеть Тео. Он не разговаривал со мной с самого ухода, только отправил несколько сообщений, сугубо деловых. В одном спрашивал, можно ли заскочить в квартиру, чтобы «забрать кое-какие вещи». Я тогда гостила у мамы в Ирландии и, стараясь быть цивильной, предложила заехать туда самому. Вернувшись в Лондон, я попросила подругу Майю встретиться со мной в квартире, подсознательно зная, что меня там ждет.

Его половина шкафа пустовала, если не считать вешалок, которые громко задребезжали, когда я открыла дверцу; его ящики для нижнего белья и носков тоже опустели, а в ванной под моей нетронутой полкой с кучей ярких лаков для ногтей, шампуней и кремов для лица на его полке остались только круги в пыли, которые по крайней мере подтверждали, что Тео – не плод моего воображения.

Я представила, как он спешно и бесцеремонно запихивает вещи в чемодан, и – в противовес его лихорадочному бегству – медленно прошлась по каждой комнате, словно пробиралась по болоту, осторожно открывая дверцы и выдвигая ящики в своей болезненной инвентаризации. Майя следовала за мной по пятам. Молча. Порой наши глаза встречались, и мы недоверчиво качали головами.

Время от времени меня накрывала волна ужаса, когда я замечала пропавшие предметы.

– Где утюг? Он его забрал? Проверь тот шкафчик.

Майя послушно проверила.

– Здесь нет.

– Угу. Ладно. Куплю новый.

– Купишь новый, – вторила подруга.

– Да я вообще редко глажу. Наверное, утюг был его.