Останемся друзьями - Хейс Хейзел - Страница 4

– Да, ничего страшного, – вновь согласилась она. – Всего лишь какой-то утюг.

Моя голова беспрерывно кивала, как у болванчика.

– Всего лишь утюг.

Просто утюг. Просто вещи. Мне просто разбили сердце. Какое-то сердце.

Я опустилась на кровать и позвонила маме. Сидя рядом, Майя слушала мою часть разговора:

– Привет. Добралась хорошо… Хорошо. Небольшая турбулентность, в целом нормально… Слушай, думаю, он ушел навсегда… Ну, забрал вещи… Нет, не все, но больше, чем «кое-какие»… Одежду и туалетные принадлежности. И еще утюг… Ага, куплю новый… Да, не глажу, я так и сказала… Нет, здесь Майя. Привет тебе от мамы, Майя. Она у меня переночует… Да, всё в порядке. Нет, конечно, нет. Он забрал рубашки…

Почему-то именно рубашки стали последней каплей. Эти рубашки впоследствии служили поводом для шуток среди моих друзей, один из которых даже предложил мне посвятить Тео роман и назвать его «Он забрал рубашки». Название неплохое, но как по мне, оно не отражает всей глубины беды.

У меня из глаз полились слезы, а горло сжал спазм. Я протянула телефон Майе, она его взяла и, поглаживая мою спину, продолжила разговор с моей мамой: повторила уже сказанное мной, добавляя собственные комментарии о Тео. Майя – добрая душа, не способная на ненависть, и хоть любит повозмущаться (обычно о бытовых несправедливостях, вроде людей, которые протискиваются вне очереди или не хотят сортировать мусор для переработки), я никогда не видела ее столь сердитой, как в тот вечер. То была немая, решительная ярость, хотя и гораздо более умеренная, чем та, которая, без сомнения, вскоре поглотит меня. Пока Майя заверяла мою маму, что присмотрит за мной, и, да, обязательно заставит поесть, я подошла к шкафу и поправила вешалки со своей одеждой так, чтобы заполнить пустоту.

Потом подруга заказала пиццу и проследила за тем, чтобы я поела. Затем позвонила мужу Даррену и предупредила, что останется у меня, пожелала спокойной ночи дочери. Майя с Дарреном были нашими друзьями уже многие годы, они видели нас в лучшие времена, прежде чем все начало разваливаться. Их явно расстраивало наше с Тео расставание, и я понимала, что отношения в нашей компании теперь изменятся.

Впрочем, тем и ужасны расставания. Проблема не только в том, что два человека прощаются и уходят в разных направлениях; процесс этот крайне мучительный – вы пытаетесь распутать две тесно переплетенные жизни, как будто проводите операцию по разделению сиамских близнецов: нужно оторвать одного от другого, причинив как можно меньше долгосрочного ущерба.

Майя рассказала Даррену о поступке Тео. На другом конце линии послышалось долгое молчание, прежде чем он наконец сказал:

– Чтоб тебя, Тео.

Больше Даррен ничего не добавил. Ничего и не требовалось.

Наконец Майя уложила меня в постель и улеглась со мной рядом. Я попросила ее что-нибудь мне рассказать, какие-нибудь глупые истории или сказки, вроде «Златовласки». По-детски, знаю, просто мне отчаянно хотелось чего-то незамысловатого и родного. Подруга с радостью удовлетворила мою просьбу, и я заснула под звук ее голоса.

Сейчас расскажу, как я поняла во время ужина с Тео, что все кончено. Он не только забрал с собой все необходимое для новой жизни, но даже меня к ней не подготовил. В Лондон прилетела мама, чтобы поддержать меня после нашей с Тео встречи, поскольку, хоть и не говорила об этом прямо, она тоже предвидела неминуемый конец.

Когда я собиралась в ресторан, она спросила меня, как я отреагирую, если Тео предложит решить наши проблемы, и я ответила, что не стану сразу отказываться: во мне по-прежнему зиждилась надежда на благополучный исход. Однако мысль о возобновлении отношений вызывала глухое беспокойство: вероятно, именно поэтому мама и задала мне этот вопрос. Он заставил меня обдумать оба варианта развития событий, а не предполагать, будто все зависит только от Тео. Я начала в равной степени надеяться и страшиться того, что он официально разорвет наши отношения: мне не хотелось самой принимать решение, и я ужасно боялась, что, получив такую возможность, сделаю неверный выбор. В общем, я была готова смириться с судьбой и все же мучительно размышляла о том, что надеть и что сказать. Я едва не осталась дома. Едва не позвонила Тео, чтобы отменить встречу. И едва не пожалела, что не сделала этого.

Прибыв в ресторан слишком рано, в красивом оранжевом платье и темно-синем пальто – наряде, на котором в конечном счете остановила свой выбор, – я села на лавочку снаружи и принялась ждать. Был теплый октябрьский вечер. У ног лениво кружились осенние листья, а солнечный круг на земле постепенно превращался в полоску по мере того, как солнце скрывалось за зданиями. Воздух остыл, и я глубоко дышала, осознавая каждый вдох.

С уходом Тео усугубилась моя тревожность, и я начала дважды в неделю ходить к психотерапевту, только чтобы справиться с почти ежедневными приступами паники. Однако в тот вечер, помню, мне было на удивление спокойно. Сказать по правде, я предвкушала встречу с Тео: на протяжении нескольких недель вынужденной разлуки перспектива воссоединения с ним хотя бы на пару часов придавала мне сил. Слабая надежда на примирение окрепла, и в ту минуту я решила: если он захочет помириться, я соглашусь. Даже если попросит не спешить, пожить немного порознь, захочет больше свободы, больше времени. Я готова была согласиться на все, о чем бы он ни попросил. Потому что я его любила. И хотела исправить наши отношения.

Он заявился на встречу в спортивном наряде.

Когда я позже рассказывала об этом людям, они не сразу могли переварить информацию. Я повторяла свои слова, и когда потрясение на их лицах сменялось жалостью, меня вновь захлестывало удушающей волной унижения. Описывая произошедшее сейчас, я чувствую себя столь же глупо, как и тогда. Вообще, из всего вечера, а также за недели и месяцы до и после, из всех невообразимо постыдных неурядиц, которые я пережила в жизни, больше всего на свете мне стыдно за то, что я сидела в шикарном ресторане напротив мужчины, которого некогда хотела сделать отцом своих детей, в то время как он разорвал наши отношения, одетый в грязные шорты и кроссовки. По его словам, он пришел прямиком с тренировки и у него не было времени принять душ и переодеться. Я же с нетерпением ждала и готовилась к встрече три недели. Ожидание заполнило собой все это время, каждый день, каждую минуту. Оно давило на меня своей тяжестью. А он даже не потрудился искупаться или надеть гребаные штаны.

Тео объявил, что между нами все кончено, еще до того, как принесли еду: две тарелки какого-то мяса в каком-то соусе. Он в два счета проглотил свою порцию, затем спросил, буду ли я есть, и, получив отрицательный ответ (меня слегка мутило), проглотил и мою.

В тот вечер прозвучало много всего, казалось бы, чрезвычайно важного, но теперь я с трудом вспоминаю, что именно. Некоторые моменты запечатлелись в памяти лучше. Например, как он разрыдался, уткнувшись в салфетку. Это произошло после того, как я рассказала, что утром перед его уходом из дома я сделала тест на беременность и он оказался положительным.

– Я хотела рассказать тебе вечером, когда ты вернулся домой. Но, наверное, на подсознательном уровне догадывалась о твоем намерении меня бросить и не хотела, чтобы ты оставался из-за некоего ложного чувства долга.

– Ага.

Он явно пытался осмыслить информацию.

– Так вот, поэтому я тебе и не сказала. А затем ты вдруг со мной порвал. И ушел. А на следующий день я переделала тест дважды, и оба оказались отрицательными.

– Ясно, – вымолвил он, уставившись в тарелку.

– Скорее всего, первый тест был бракованным, – предположила я.

– Значит, по-твоему, виноват я? – спросил он со слезами на глазах.

– В чем?

– Ты потеряла ребенка из-за того, что я тебя бросил.

– Нет! Я не…

Он всерьез считает, что я обвиняю его в выкидыше? В голове не укладывалось.