Останемся друзьями - Хейс Хейзел - Страница 7

Внезапно перед мысленным взором замелькали лица всех его бывших: женщин, с которыми я сталкивалась на вечеринках, свадьбах и студенческих встречах. Всех их он называл чокнутыми стервами. Он не поддерживал связи ни с одной из них и вычеркивал из своей жизни сразу после расставания. Он сам мне в этом признался, шутил со мной по этому поводу точно так же, как теперь шутит обо мне с другими женщинами. Я разозлилась. Не на него, а на себя саму. Ведь знала же, на что он способен. Просто наивно и надменно полагала, будто со мной-то он так не поступит. Мы все думаем, что с нами все иначе, не так ли?

Когда я открыла его переписки, первый диалог был с Дарреном. Отлистав к дате расставания, я нашла стандартные слова утешения о том, что это к лучшему для нас обоих; Даррен предлагал встретиться и поболтать за кружечкой пива. Однако Тео, похоже, не принял его предложение, а вскоре начал переписываться со старым однокурсником по имени Айзек.

Всего через четыре дня с начала того, что Тео тогда назвал «перерывом» в наших отношениях, он уже рассказывал Айзеку о женщинах, за которыми приударял. Писал, что «вчера вечером вернулся в тот клуб и взял номер еще одной девушки». Рассказал о женщине, с которой познакомился в Интернете и с которой собирался на свидание (как выяснилось, он пригласил ее на завтрак в свой день рождения). Больше всего его привлекала девушка по имени Натали, с ней он встретился на вечеринке у друга.

Мы с Айзеком никогда особенно не ладили – парня в жизни интересовал лишь секс, – поэтому я удивилась, когда он предложил Тео притормозить и осмыслить происходящее. Он также отметил, что и Натали совсем недавно рассталась с партнером и, возможно, хочет какое-то время побыть одна, о чем следовало бы подумать и Тео. Я давно не виделась с Айзеком и, очевидно, за прошедшее время он успел повзрослеть и набраться ума. Вот только Тео к нему не прислушался. Он заявил, что недоступность Натали лишь распаляет его интерес, а затем принялся в подробностях описывать, что «хотел бы с ней сделать».

Глядя на экран сквозь пелену слез и держа телефон трясущимися руками, я продолжила читать переписки. Я не гордилась собой, но и вины не чувствовала. Возможно, следовало бы устыдиться – в конце концов, то были его личные сообщения, – но у меня не оставалось сил на такие переживания.

Далее последовал размытый монтаж переписок с прочими друзьями – некоторые похабнее других, – а также сообщений самим женщинам. Всякий раз Тео начинал с одного и того же комментария о том, как ему понравилась их встреча, затем добавлял остроту, основанную на их предыдущем разговоре (индивидуальный подход, как мило), и заканчивал приглашением в кафе, в бар или на пробежку в зависимости от интересов девушки. Так взвешенно, так расчетливо, что я похолодела. Один диалог довольно быстро перешел в довольно развратную стадию, включающую фотографии с обеих сторон. Я поспешила ее закрыть, тем не менее успела увидеть слишком многое.

К пяти утра я была в полном раздрае.

И позвонила Майе. Ответив на звонок, она услышала хрипы, вырывающиеся из моего горла.

– Так, – начала она. – Ты задыхаешься?

– Нет, – удалось выдавить мне.

– Ранена?

– Нет.

– Вызвать «Скорую»?

– Нет.

– Полицию?

– Нет.

– У тебя нервный срыв из-за недавнего расставания?

– Да.

– Что ж, слушаю. Можешь говорить, когда будешь готова.

Да благословит Господь эту святую женщину!

Едва восстановив нечто напоминающее нормальное дыхание, я рассказала ей о своей находке. Она молча слушала и наконец ответила:

– Ясно. Что ж, он настоящий подонок.

Майя никогда не употребляла столь грубых слов.

– Знаю, ты сейчас подавлена и вполне по делу: увиденное одновременно мерзко и душераздирающе. Думаю, совершенно ясно, что тебе лучше без этого социопатического урода. Кроме того, как бы между прочим, у него явно не все в порядке. Он творит дичь, потому что не в силах справиться с эмоциями. Ты оклемаешься. А он – нет.

И как ей всегда удается так метко подбирать нужные слова?

– А еще у него дурацкая прическа. Банальная.

– Справедливо, – отозвалась я.

– И у него все родственники расисты.

Темнокожая Майя уже давно страдала от нападок крайне консервативной семьи Тео, и не она одна.

– Поразительно, что он рядовой мудак, – заметила я, – а не расист, гомофоб и женоненавистник.

– Пожалуй, – согласилась подруга. – Его мамаша всегда цеплялась за него мертвой хваткой. Радуйся, что избавилась от нее.

– О, даже не напоминай о его гребаной матери, Майя.

Мы посмеялись, но смех казался чужеродным. В груди глухо ныло.

– У меня не получилось, – выдавила я наконец.

– Что?

– Не сложились отношения.

– Не говори глупости, – отрезала Майя. – Отношения не могут не сложиться. Ты же после американских горок не говоришь, что не получилось покататься только потому, что поездка закончилась. Все заканчивается. Это вовсе не значит, что не стоило начинать.

– Не уверена, что стоило, Майя. Что мне дали эти отношения?

– То, в чем ты нуждалась. А потом в один прекрасный день тебе понадобилось нечто другое.

– Я даже не знаю, когда тот день наступил.

– Полагаю, довольно давно, милая, – печально произнесла Майя.

– Мы вообще когда-нибудь были счастливы? Я не драматизирую, я правда не помню.

– Вы были счастливы, – заверила меня Майя. – Да вы были на чертовом седьмом небе! Я своими собственными глазами видела. И то, что сейчас все паршиво, вовсе не отменяет всего хорошего в прошлом. Оно было. Боль – просто неизбежная часть жизни.

– Иногда мне кажется, что у меня ее больше положенного.

– Да, тебе не сказать что очень везет, но проблемы есть у всех. Наверняка и меня в будущем ждет куча дерьма. Даже если мы с Дарреном не разведемся, один из нас заболеет и умрет. Это просто вопрос времени.

– Сегодня твои утешающие речи не очень-то утешают.

Майя рассмеялась.

– Я к тому веду, что единственный способ не чувствовать боли – никогда никого не любить.

– Звучит заманчиво.

В шесть утра Майе пришлось вставать и идти готовить завтрак для малышки, и я рассыпалась в извинениях за то, что осложнила ее день. Разумеется, она заверила меня, что ничего страшного нет, тем не менее, повесив трубку, я заказала ей букет цветов в качестве извинения. Затем пошла в магазин за коробками, поскольку поняла, что настало время собрать вещи Тео.

Я позвонила по видеосвязи маме, и мы общались часов восемь. Она занималась своими делами – убирала, разговаривала по телефону и готовила ужин, – в то время как я сортировала наши коллекции пластинок и дивиди, запихивала вещи Тео в пакеты, складывала книги в коробки и выставляла все рамки с нашими фотографиями у стены. Я прошерстила нашу «Коробку памяти» – оставшийся от пятилетних отношений мусор, который я собирала с самого начала. В ней лежали сотни фотографий, почтовых открыток и использованных билетов, но худшая часть – поздравительные открытки, подписанные его почерком, с заверениями в вечной любви и верности, а также с глупыми шутками, понятными только нам одним. Мама советовала это все разорвать, но у меня рука не поднялась. Тогда мне стало себя жаль… Нечестно! Почему я одна все это разгребаю? А ему можно просто съехать и начать жизнь с чистого листа? Ему не придется разбирать все эти вещи, как мне сейчас, или даже на них смотреть! Я все больше погружалась в пучину скорби, когда в моем восхитительно темном сознании родилась блестящая мысль.

Я достала ящик, набитый его документами – банковскими выписками, налоговыми отчетами, письмами, касающимися акций, там даже было его свидетельство о рождении, – и высыпала все в огромную коробку. Сверху этих бумажек, которые однажды ему обязательно понадобятся, я скинула содержимое нашей «Коробки памяти» и кучу забавных мягких игрушек, которые мы привозили из зоопарков со всего мира. Для верности я добавила туда его коллекцию имперских штурмовиков из «Звездных войн». Затем подняла ящик, хорошенько его потрясла, поставила обратно на пол и запечатала. Вот так, подумала я, если он захочет достать нечто важное для себя, ему придется сперва разгрести нечто важное для меня. Получившееся я назвала «Коробкой рока». Майя предложила еще обсыпать всю одежду Тео блестками, но я сочла это излишним.