Останемся друзьями - Хейс Хейзел - Страница 6

– Как там говорила Нора Эфрон? – спросила она.

– «Жизнь как материал».

– Вот-вот! Я о том же.

– Следует заметить, Нора выразилась малость лаконичнее.

Киара бросила на меня кислый взгляд, и я подавила улыбку.

– В общем, – сказала она, – тебе следует поблагодарить Тео за материал, а его самого послать куда подальше.

Очень здравое предложение. Вполне в духе Киары. После кафе я направилась прямиком домой, убрала весь хлам со стола и принялась за работу. Следующие три недели я только и делала, что писала, прерываясь лишь на еду и сон. И походы к психотерапевту. Та посоветовала мне включить в распорядок физическую активность, и я вновь начала ходить на йогу, которую забросила после расставания. Теперь-то я понимаю, что с уходом Тео из моей жизни ушли и многие хорошие элементы.

Через пару дней после встречи в кафе Киара мне написала, спрашивала, как дела. Я не ответила, полностью погруженная в работу. Отвечала я только Майе и маме, которые почти ежедневно интересовались моим состоянием и неизменно получали в ответ лишь эмодзи с поднятым большим пальцем.

К концу первой недели радиомолчания Киара вновь мне написала.

«Просто хочу удостовериться, что ты не включила режим Плат[6] по полной».

Час спустя она спросила, какой у меня тип духовки, и я наконец сообщила ей, что во всю пишу и скоро пришлю ей кое-какой материал. На следующий день я отправила начальнице первую из множества откровенных, честных статей о том, как жить с разбитым сердцем.

Я не вдавалась в подробности расставания и сосредоточилась в основном на собственных чувствах, чего прежде не делала. Я написала бесчисленное множество статей о психическом здоровье, но никогда – о собственном психическом здоровье. Едва первая запись была опубликована, я запаниковала. Меня охватил тошнотворный ужас, который возникает после пьяного сообщения бывшему или после ночи с тем, с кем спать не следовало. О чем я только думала?! Больше всего меня пугает беззащитность, и вот я выворачиваю душу наизнанку перед всем Интернетом! Жестоким, полным ненависти, жутким Интернетом!

Однако произошло чудо. Вместо нападок и насмешек я получила сотни комментариев, электронных и даже бумажных писем от людей, которые в той или иной степени переживали то же самое, что и я; людей, которые окунулись в пучины скорби, достигли дна, а затем выплыли наружу. Они писали, что нашли утешение в моих словах, что благодаря мне они почувствовали себя менее одинокими. Но правда в том, что они оказали мне ту же услугу. Не сосчитать, сколько коробок с салфетками я истратила, читая их послания, полные надежды и поддержки. С каждым новым постом количество комментариев увеличивалось, и с каждой неделей мое маленькое сообщество все больше росло.

Киара, разумеется, за меня порадовалась, предложила помощь с адаптацией статей в книгу и даже пообещала найти издателя.

– Я же говорила, что ты напишешь бестселлер, – сказала она при следующей встрече в кафе. Потом чокнулась со мной чашкой с кофе и добавила: – Боль хорошо продается.

Верно, хоть и попахивает мазохизмом. Люди хотят видеть отражение своей печали, поскольку оно вызывает чувство общности с другими, а общность – идеальный бальзам на душу. Ирония в том, что обычно мы наиболее разобщены с остальным миром, когда скорбим: либо из-за утраты того, кого считали самым близким человеком, либо из-за того, что отдалились от людей в попытке защитить себя от большей боли или защитить остальных от нашей «разбитости». Порой мы разрываем связь с самими собой, наши тела становятся полем битвы в молчаливой гражданской войне. С нее-то вернуться сложнее всего: именно эту проблему я в последнее время прорабатывала со своим психотерапевтом. Возвращение к себе самой, к своему телу – это как вернуться домой, вот только дом мне совершенно не знаком.

В тот день в кафе я почувствовала себя счастливой. Более того – я почувствовала себя довольной. Внутри, волнами расползаясь наружу, нарастало ошеломляющее ощущение целостности, наполненности и радости. Казалось, разбитое сердце вновь срастается воедино, жила за жилой: ощущение одновременно странное, болезненное и глубоко удовлетворяющее. То была целительная боль.

Затем наступил день рождения Тео. Минуло больше месяца с нашего ужина, и я почувствовала, что готова вновь с ним встретиться. Мне не терпелось уладить последние вопросы. Я решила протянуть ему оливковую ветвь перемирия и написала поздравление с днем рождения.

Он не ответил.

Несколько дней спустя я написала повторно и поинтересовалась, все ли у него в порядке.

Вновь тишина.

Через сутки без единой весточки от него я отправила ему электронное письмо. Мол, я смирилась с расставанием и не хочу ничего исправлять, но после пяти лет совместной жизни мне жалко полностью обрывать связь. Я также напомнила ему, как он уверял меня в том, что хочет остаться друзьями, и теперь его молчание меня ранит и сбивает с толку. Наконец я попросила его хотя бы прийти и забрать свои вещи.

Два дня спустя мне пришло письмо столь странное, что его трудно описать, не цитируя напрямую. Достаточно сказать, что оно походило на шаблонный официальный ответ на жалобу на сломанный холодильник, а не на искреннее послание бывшей любимой.

У таких писем четкий «почти человеческий» тон с фальшивым сочувствием и корпоративным безразличием между строк: настоящая «зловещая долина»[7] речевого стиля. Оно начиналось с нарочито официального приветствия и фразы в духе: «благодарю за терпение в эти трудные времена» и заканчивалось строкой: «Надеюсь, что эта переписка не послужила поводом для возникновения дальнейшего беспокойства».

Новое мини-озарение. Еще один лучик, пробившийся через облака. На этот раз я осознала два факта. Во-первых, он солгал о том, что хочет остаться друзьями, и продолжал лгать из трусости: не хватало мужества прямо признаться, что он больше не хочет меня видеть. И во-вторых, письмо написал не он.

Среди вещей, оставленных Тео в квартире, был его смартфон. Он не так давно обновил мобильный и оставил старый в ящике своего – теперь моего – стола. Я неделями боролась с желанием включить его и разузнать, что же он пишет обо мне друзьям – без сомнения, поступок, грубым образом нарушающий право на личную жизнь и не предвещающий ничего хорошего. Но в четыре часа утра в день получения письма право Тео на частную жизнь внезапно показалось мне не столь существенным. Мне было крайне необходимо понять, кто его написал. Поэтому я зарядила старый телефон, включила и ввела пароль – в конце концов, между нами не было никаких секретов.

Я обнаружила переписку с двумя коллегами женского пола, Лесли и Викторией, в которой он отправил им мое письмо и попросил набросать ответ. Пожалуй, здесь стоит упомянуть, что я раньше работала в той же компании вместе с Тео – он в бухгалтерии, а я в отделе пресс-релизов, – так что я нередко встречалась с этими женщинами на конференциях, рождественских вечеринках и прочих мероприятиях подобного толка. Мы не были особенно дружны, но я знала их достаточно хорошо, чтобы теперь ужаснуться. Не говоря уже о том, что я не так давно услышала о заигрываниях Тео с Лесли.

В переписке было много всякого интересного; одна часть произвела на меня особое впечатление. Та, в которой Виктория предложила Тео избегать фразы: «Я начал новую главу в своей жизни».

«Можно подумать, что ты уже встречаешься с другой», – объяснила она.

«О, в самом деле, Вики? – ответил он. – А как ей намекнуть, что я встречаюсь с другИМИ?!»

Затем он написал «ЛОЛ». Именно капсом. Несколько раз.

«Я начал новые главы?» – предложила Виктория.

За этим полился целый поток «ЛОЛ».

После они долго обсуждали, какая я чокнутая стерва. Тео говорил, что я постоянно ему написываю, веду себя как помешанная и что он «с ужасом ждет», когда я без предупреждения завалюсь к нему на работу. Для протокола: у меня и в мыслях не было ничего подобного, хотя я немного позлорадствовала от того, что он нервничает. Тео хотел отправить ответ как можно скорее, чтобы от меня «отвязаться». Затем они посмеялись над моим письмом, и это меня полностью раздавило.