Отпуск в лапах зверя (СИ) - Морриган Лана - Страница 12

— Я же просила не складывать ничего в карманы, — ворчу я, наступив на что-то мягкое, и инстинктивно отдергиваю ногу.

Наклоняюсь, всматриваюсь и на секунду не понимаю, что именно вижу. Что-то прозрачное, с белесыми разводами, свернувшееся, блестит под светом лампы. Какая-то упаковка? Кусок целлофана?

Но когда смысл наконец прорывается сквозь пелену усталости, меня будто обдает кипятком. Воздуха не хватает. В груди что-то хрустит, ломается.

Я отступаю на шаг, прижимаюсь бедрами к стиральной машинке, чувствуя, как к вискам приливает кровь. Голова кружится. Нет, не может быть. Леша не мог.

Все тело сжимается в омерзении не только к мужу, но к себе тоже. К этой квартире, к чужим запахам, к глупой надежде, что, может, я ошибаюсь.

Я не ошибаюсь.

Сейчас я смотрю на использованный презерватив, что впопыхах любовники сунули в корзину с грязным бельем.

Что-то в комнате тихо щелкает, и этот звук бьет по нервам.

Хочется закричать, швырять все вокруг, смыть с себя каждый след, каждую ложь. Но я стою неподвижно. Только пальцы на полотенце судорожно сжимаются.

Теперь все окончательно ясно.

Некоторое время я стою в ванной. В голове шум, в груди пульсирует гулкая боль. Потом приходит злость. Горячая и отрезвляющая.

Я беру маленькое полотенце, заворачиваю находку внутрь, туго, чтобы не видеть и не прикоснуться случайно. И иду к Леше. Шаги отзываются в теле болью.

Дверь в его комнату приоткрыта. Он сидит у стола в привычной позе: ноутбук, чашка, скучающий взгляд. Обыденность сцены только усиливает отвращение.

Я подхожу и бросаю сверток на стол. Полотенце падает прямо перед ним, чуть задевая клавиатуру.

— Научитесь убирать за собой, — произношу спокойно.

Леша поднимает глаза. Молчит пару секунд, не понимая. Потом медленно разворачивает полотенце и, когда до него доходит, резко закрывает.

— Ты с ума сошла? — выдыхает он. — Что это вообще?

— Не притворяйся, — перебиваю. Голос все еще тихий, но внутри буря. — Нашла в корзине с грязным бельем. Полина, кажется, перепутала ее с ведром для мусора.

Он морщится, отводит взгляд.

— Дарья, ты… ты что несешь? Это… бред какой-то.

— Да? — я делаю шаг. — Тогда объясни. Объясни, почему в нашей ванной чужие вещи, почему пахнет не моим гелем и почему твоя сиделка ходит без белья?

Леша откидывается на спинку кресла, словно его ударили.

— Господи, да она просто помогала мне, — говорит, срываясь. — Помыться, убрать, что ты выдумываешь?

Я усмехаюсь, хотя внутри все горит.

— Помыться? Ты хотя бы сам слышишь, что говоришь? Я похожа на дуру?

Леша смотрит на меня снизу вверх, глаза темнеют.

Все его лицо меняется. Сначала он выглядит растерянным, потом губы сжимаются в тонкую линию, и во взгляде появляется злость.

— Да, ты похожа, — бросает он, едва шевеля губами. — На дуру, которая опять ищет повод обвинить. Все тебе мало, да? Мало, что я в кресле?

— Мало? — я не верю, что он это говорит. — Ты серьезно?

Он резко подается вперед, хватаясь за подлокотники, и я вижу, как побелели костяшки пальцев.

— А кто тогда? Кто довел меня до этого состояния? — выплевывает он. — Кто? Ты, Даша! Ты не могла просто помолчать! Не могла заткнуться тогда, на трассе! Все тебе нужно было доказать, что ты права, что ты умнее!

Я отступаю на шаг, чувствуя, как внутри холодеет.

— Ты… — выдыхаю. — Ты серьезно сейчас пытаешься переложить на меня вину за аварию?

— На кого же еще? — он усмехается. — Я отвлекся из-за тебя, потому что ты не закрывала свой рот. Если бы не твои сцены, не твоя вечная правота и недовольство, я бы не оказался в этом кресле. Ты разрушила мою жизнь, а теперь хочешь, чтобы я жил как раньше? — он резко машет рукой в сторону окна. — Ты думаешь, это просто? Каждый день видеть жалость в твоих глазах?

— Жалость? — шепчу я. — Это не жалость, Леша. Это было сострадание. Любовь. Пока ты не превратил ее в ничто.

— Любовь, — повторяет он, горько усмехаясь. — Твою любовь я видел. С укором, с усталостью, с тем взглядом, будто я обуза.

Я качаю головой, чувствуя, как подступает тошнота.

— Тебе кажется, я хотела, чтобы все это случилось? Чтобы мы жили в аду?

Он молчит. Смотрит исподлобья.

— Ты всегда делала вид, что несчастная. Тебе не нравились мои друзья. Не нравился наш отдых. Не нравились мои родные. Но на самом деле тебе просто нравится быть жертвой. Тебе нравится страдать, обвинять, вытирать ноги о других.

Эти слова бьют больнее, чем пощечина. На секунду я не чувствую ничего, кроме звона в ушах.

— И из-за этого ты решил спать с женщиной, которой я плачу за помощь? — спрашиваю тихо. — Это твое оправдание?

Леша усмехается криво, поднимает подбородок.

— Хоть с кем-то я могу чувствовать себя живым.

Несколько секунд я просто смотрю на человека, которого когда-то любила, ради которого бросила все, верила, терпела.

И вдруг понимаю: это действительно конец. Не из-за измены. Не из-за лжи. А потому что между нами больше нет даже капли уважения.

— Тогда живи, Леша, — говорю ровно. — С кем хочешь, как хочешь. Только без меня.

— Без тебя? — голос Леши срывается, будто я ударила его по лицу. Он вскидывает голову, и в глазах появляется паника. Злая паника, как перед его приступами ревности. Ему казалось, что все мои мысли были о коллегах, соседе с третьего этажа, что раз помог поменять колесо. Обо всех, кто был за пределами нашей квартиры и имел член. — Ты… ты что несешь?

Я ничего не отвечаю. Разворачиваюсь к двери, чувствуя, как кончики мокрых волос липнут к спине. Полотенце сползает чуть ниже ключиц, и я придерживаю край рукой.

— Дарья! — Леша резко меняет тон. С жесткого на жалобный. Тонкий, липкий, словно мед смешали с ядом. — Куда ты пойдешь сейчас? В таком виде? Ты что, собираешься уйти… вот так?

Я оборачиваюсь. Его взгляд скользит по моим голым плечам, по влажным волосам. И мне становится мерзко. Он всегда умел давить туда, где больно.

— Да, — отвечаю. — Вот так. Там тепло. Лето. Не простыну.

Он шумно втягивает воздух, глаза расширяются.

— Ты серьезно? Ты меня бросаешь в такой момент? — ударяет ладонью по подлокотнику кресла. — Я инвалид, Даша! Инвалид!

Слова попадают в меня.

— И что? — спрашиваю тихо.

Он моргает, будто не ожидал этого ответа.

— Что?! Ты не понимаешь, в каком я положении? Ты хочешь, чтобы меня Полина обслуживала? Чтобы она меня мыла? Чтобы она кормила меня? — он трясет головой, говорит еще тише. — Тебя не было весь день, я думал… думал, ты решаешь проблемы с дедом. А ты просто решила меня бросить.

Он вновь меняет тактику, переходит от жалости к обвинению.

— Я без тебя не справлюсь! Ты хочешь, чтобы я умер, что ли? Тебе что, плевать?

Я смотрю на него. На мужчину, который только что сказал, что я разрушила его жизнь. Который предал меня. И который теперь пытается манипулировать чувством вины, как он делал последнее время.

— Я хочу, чтобы ты жил, — произношу спокойно. — Только без меня. Сам. С Полиной. С какой-то другой женщиной. Мне все равно.

Он хрипло выдыхает.

— Даша… ну не делай так… — голос ломается. — Я… я срываюсь, потому что тяжело. Мне плохо. Ты же понимаешь…

— Нет, — перебиваю. — Не понимаю. Мне тоже плохо, Леша. Я иногда жалею, что удар пришелся не в мою дверь. Понимаешь? Я устала! У меня не только тут шрамы, — я показывая на бок и бедро. — Но и внутри. Внутри они еще больше и грубее. Я так устала. Ты посмотри на меня. Я похожа на пособие по анатомии. Я есть не успевала, Леш. И ты мне говоришь о том, как тебе плохо? В отличие от тебя, у меня за последние два года не было секса ни разу! Это мне плохо!

Он тянет ко мне руку.

— Подойди. Пожалуйста. Не уходи. Я… я боюсь. Ты же знаешь, как у меня со спиной… вдруг что-то случится, а ты…

— Полина тебе поможет, — отвечаю.

Его губы дергаются.

— Ты не имеешь права вот так уходить! — выкрикивает он в последней попытке удержать меня. — Ты жена! Ты обязана!