Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович - Страница 7

— В прошлый раз заначил, — пояснил он, чиркая спичкой о стену. — Как тебя сюда угораздило?

— Соучастие в убийстве. Но я не виноват. Не просил я убивать этого Пантелея.

Купоросов пустил несколько колец, мастерски нанизав их на тонкую струйку дыма и участливо потрогал лоб Сидорова.

— Может, тебе еще раз под душ попроситься?

— Пантелея это не воскресит, — обреченно сказал Сидоров. — Не виноват я, не виноват...

— И кто же его убил?

— Иван-царевич убил, то есть не царевич, конечно, а шизофреник один, но разницы никакой. На четыре части разделал...

— Если на четыре, то понятно, что никакой, — согласился Купоросов. — А ты при чем?

— Так это же я послал Ивана за неразменным рублем к Пантелею. Разрубил он Пантелея, а оживлять нечем...

Очень у Сидорова болела голова.

— Да, дела... — сказал Купоросов. Он стоял завернутый в одеяло и походил на римского патриция.

Держа купоросовскую одежду, вошел человек в несвежем белом халате.

— Очухались, голубчики?

— А как же, Михалыч, ясное дело, очухались, — пустив клуб дыма, ответил Купоросов. — Вот соседа по дому встретил, беседуем. Убил, говорит, человека на пару с каким-то царевичем.

Сидоров закусил палец.

— Да ну вас, алконавтов! Не проспался, видать, твой сосед! — добродушно сказал Михалыч. — А ты, Коля, давай на выход. Плохи твои дела, Коля, принудительное лечение тебе светит, примелькался ты здесь.

— Это все жена. Добилась-таки своего, змея, порождение крокодила!.. Все тихой сапой... Все Коленька, Коленька...

— Зря ты так, любит она тебя, жалеет.

— Врет она все. Каждая женщина врет, а если не врет, то она дура.

— Это верно, — согласился Михалыч. — Чем женщина умнее, тем она лучше скрывает свою глупость. Но о жене подумай. Как бы не пожалел потом.

Когда Михалыч вышел, Сидоров спросил:

— Где игла, что я тебе подарил?

— Нашел о чем спрашивать. Игла в воротнике пальто осталась, а пальто у меня увели. Вот и соображай! Да, чуть не забыл: займи деньжат до получки. Отдам, слово чести!

Сидоров поспешно развел руками.

— Жалко, я бы отдал. Но может, и не нужны мне твои деньжата, — сказал Купоросов и деликатно поступал в дверь: — Начальник, выйти можно?

Вскоре наступила очередь Сидорова. Он облачился в покрытый жирными пятнами костюм и, решив ни в чем не признаваться, побрел на Голгофу.

Голгофа располагалась в комнате, надвое разделенной барьером, на который со стены спускалась чахлая традисканция.

— Позвольте сделать чистосердечное признание, сказал Сидоров, едва переступив порог.

— Пить надо меньше, — ответил сидящий за барьером лейтенант. — Ждите, пока вас спросят.

Он стал записывать анкетные данные Сидорова и наконец дошел до места работы.

— Временно не работаю, — потупился Сидоров.

— Тунеядец?

— Оформиться не успел.

— Куда, если не секрет?

— По снабженческой части. Снабженцы мы, — неожиданно сказал Сидоров, должно быть вспомнив, как снабжал себя с помощью ушанки-невидимки.

— По снабженческой — это хорошо. Следовало бы тебя этак деньков на пятнадцать снабдить...

Сидоров горестно закивал: дескать, следовало бы.

— Я больше не буду.

— Все не будут, — сказал лейтенант. — Безработный, а на ресторан деньги есть. А тут с утра до вечера и с вечера до утра, а толку... Поделился бы секретом, милый.

— Позвольте сделать чистосердечное признание, — опять произнес Сидоров заготовленную формулу и выпрямился, будто аршин проглотил.

— Валяй, — разрешил лейтенант.

— Позвольте сделать чистосердечное признание, — повторил Сидоров.

— Ну что ты, как попугай заладил. Говори, елы-палы!

— Позвольте сделать чистосердечное признание, — твердым голосом сказал пребывающий в столбняке Сидоров.

— Совеем больной и совсем белый, — процитировал лейтенант медицинско-милицейский анекдот и махнул рукой: — Ладно, иди на выход. Остатки денежек своих получи и квитанцию об уплате за обслуживание. Небось впервые в вытрезвиловке?

— У-умг! — издал Сидоров неопределенный звук.

— Ничего, это дело поправимое. Ну, с Богом! — сказал лейтенант и потерял к нему интерес.

Ни об Иване, ни о Пантелее он не спросил.

Как сомнамбула, Сидоров направился к дверям, но лишь на улице начал осознавать, что, кажется, пронесло. Тут его настиг Михалыч.

— Вы, я вижу, человек интеллигентный, порядочный, тут случайный, — начал Михалыч издалека. — Простите меня, старика, за алконавта. Я о Кольке Купоросове поговорить хочу, племянник он мне. Глупости в нем много, в Кольке-то, но если перемелется... Перемололось бы только. Вы по-соседски присматривайте за ним. Он давно обещает бросить пить, но все не выдерживает. Если вдруг узнаете, что забузил снова, позвоните мне, пожалуйста. Вот телефончик, спросите санитара Михалыча...

— Вымогатель он, ваш Колька, — сказал Сидоров, отковыривая засохший винегрет с лацкана пиджака. — Деньги занимает и не отдает. Гнать таких надо из нашего общества, в Гренландию переселять. Паспорт зарубежный в зубы и в Гренландию.

— Простите, если что не так сказал, — засуетился Михалыч. — Колька добрый, он животных любит. Сочтите, сколько он должен вам, я отдам...

Но Сидоров не дослушал, иначе, конечно же, все посчитал бы. Вдыхая воздух свободы, он уже шагал навстречу новым свершениям.

4. Что вероятностно — то осуществимо

Дома Сидоров накапал живой воды в рюмку с коньяком и завалился на диван. Головную боль как рукой сняло. К вечеру, изрядно накапавшись, он пришел к выводу, что здорово всех провел, порадовался своей изворотливости и заснул с улыбкой на устах.

А ночью, против обыкновения далеко за полночь, пришел Иван. От него разило шашлычной. Его приключения были удивительны, а повествование о них нетрезво.

Въехав в заморские земли, он взял в толмачи некоего Троллия, существо дюже безобразное и печальное. Побывали они вместе в землях свейских и аглицких, нигде волшебной палочки не обнаружили, но прослышали, что имеется таковая в землях хранцузских. Во хранцузских землях правил могущественный король Карла, и были у него дети — прынц Фердинанд и принцесса Изольда. Жена прынца носила хрустальные туфельки, кои подарила ей тетя — добрая хвея. (Тут Сидоров, запутавшись в родственниках Карлы, на время утерял нить рассказа.) Как раз у этой тети, это Троллий прознал, имелась волшебная палочка. Нашли тетю, добрую хвею, говорит ей Иван: «Отдавай, старуха, палку волшебную, а не то хуже будет!» — «Не отдам, — говорит тетя, добрая хвея, — мне без нее нельзя». — «Раз так, — говорит Иван, — мой меч — твоя голова с плеч!» Троллий, понятное дело, все это на хранцузский переводит. Пока хвея в перевод вникала, выхватил Иван меч-кладенец да взмахнуть им не успел — коснулась его хвея волшебной палочкой, и замотал он серым крысиным хвостом. Делать нечего — пустил его Троллий в подполье, а сам бегом во дворец заступничества искать. Там, в королевских покоях, отделанных златом-серебром, встретилась ему красавица Изольда, и вмиг полюбили они друг дружку без памяти. А как полюбили, так сразу превратился Троллий в прекрасного прынца, а Изольда еще краше стала. Оказывается, Троллий был заколдован, о чем сам не ведал, и заклятье с него могла снять только любовь красавицы прынцессы. Рассказал Троллий Изольде про Иванову беду. Изольда к жене брата своего Фердинанда: так, мол, и так. Жена брата, Золушка, к тете своей, доброй хвее... В общем, возвернули Ивана из подполья в человеческий облик. Погулял он на свадьбе Троллия и Изольды и сам с трудом избежал женитьбы: уж очень хотел могущественный Карла выдать за него сестру свою Розалинду. Поклонился Иван могущественному Карле, но от великой чести отказался, отговорился, что есть, дескать, у него суженая. Закручинился Карла и, чтобы тоску развеять, закатил пир на весь мир. На пиру все прынцы да принцессы стали Ивану назваными братьями в сестрами, а добрая хвея названой тетей. Так и сказала: «Я твоя тетя», но волшебной палочки все равно не отдала. А чтобы не возвращался он с пустыми руками, подарила ему зеркальце, в коем можно будущее видеть.