Инженер из будущего (СИ) - Черный Максим - Страница 6

НКВД. Это слово Максим знал из учебников истории. Народный комиссариат внутренних дел. Тридцать седьмой год ещё не наступил, но репрессии уже шли полным ходом. Человек без документов в 1935 году — это приговор. Лагеря или расстрел.

— Дорофеич, — сказал Максим, — а вы можете меня не выдавать? Никому не говорить, что я здесь без документов?

Старик обернулся от печки, которую начал растапливать, и посмотрел на Максима с хитринкой.

— Я, Сергеич, всю жизнь тут прожил. Своих не сдавал. А ты теперь вроде как свой, раз Бог на порог привёл. Молчи уж. Язык без костей — болтать не буду. Ты отлежись, оклемайся, а там придумаем что. Может, в колхоз устроим, паспорт справим. Время сейчас тёмное, но люди везде люди.

Максим кивнул и откинулся на солому. Тело ломило, голова гудела, левая рука пульсировала болью. Но мозг уже работал, лихорадочно, судорожно, пытаясь осмыслить случившееся.

Он в прошлом. В 1935 году. В деревне Солонцы, которая в его времени была пригородом Красноярска с коттеджами и асфальтовыми дорогами. Здесь это, судя по всему, глухая деревня, где нет электричества, нет связи, нет ничего.

Как он сюда попал? Экспериментальный генератор. Разряд. Вспышка. А потом — пустота. И ожог на руке. Что это было? Перемещение во времени? Или просто галлюцинация, а он на самом деле умер и попал в ад, где ему показывают чужую жизнь?

Но боль была слишком реальной. Холод был слишком реальным. Запах прелой соломы, махорки, щей, которые старик начал варить на печке — всё это было не сном.

— Дорофеич, — позвал Максим. — А где другие дома? Вы сказали, деревня. Тут много людей?

— А кто ж их считал, — отозвался старик от печки. — Дворов сорок, поди. Колхоз у нас, «Красный пахарь» называется. Скотина, поля. Мужиков мало, больше бабы да дети. Мужиков война побила, да и в город многие подались, на стройки. У вас в Красноярске, говорят, заводы строят, работы много.

У вас в Красноярске. Максим усмехнулся про себя. Для этого старика он — тоже горожанин, приезжий. А для себя он — человек из будущего, который знает, что через шесть лет начнётся война, которая убьёт миллионы таких, как Дорофеич. Которая сожжёт эти деревни, перепашет поля снарядами, оставит воронки вместо домов.

— А заводы, говорите, строят? — спросил Максим, чтобы поддержать разговор. — Какие заводы?

— Да кто ж их разберёт, — старик помешал в чугунке длинной деревянной ложкой. — Красмаш, слышал небось? Завод военный, говорят, танки делать будут. Или пушки. Наш председатель ездил в город, рассказывал — строят там что-то огромное, рабочих тыщами набирают. Может, и тебе туда податься? У тебя руки золотые, глядишь, и пристроишься.

Красмаш. Завод, на котором Максим работал последние пять лет. В 1935 году его только начинали строить. Историю завода он знал: основан в 30-е годы, первые цеха запущены в 1936-м, а во время войны выдавал продукцию фронту. Теперь он сам оказался в том времени, когда завод ещё строился.

— Подумаю, — сказал Максим. — Сначала оклематься надо.

— Оклемаешься, — кивнул старик. — Ты молодой, здоровый. Вон рука у тебя жжёная, а не гниёт, не чернеет. Значит, жить будешь.

Он вытащил из печки чугунок, поставил на стол, налил в деревянную миску мутного варева, в котором плавали кусочки картошки и что-то, похожее на крупу. Протянул Максиму.

— Ешь. Больше нету ничего. Хлеб чёрствый, но я тебе дам.

Максим взял миску трясущимися руками. Горячая жидкость обожгла пальцы, но он не чувствовал боли. Он смотрел в миску и видел в ней не похлёбку, а всю свою прошлую жизнь, которая исчезла, растворилась, как сон.

Он вспомнил свой дом. Тёплый пол. Кофемашину. «Фёдора-2», стоящего на верстаке с недописанной программой. «Ниву» во дворе. Отца в Ачинске, которому он обещал приехать на выходные. Мать, которая умерла пять лет назад, но чья фотография стояла на полке в гостиной. Друзей, знакомых, соседей — всех, кого он больше никогда не увидит.

Их больше нет. Для них он исчез, пропал, может быть, погиб при взрыве. А для него они — ещё не родились. Их прадеды сейчас где-то живут, работают, любят, воюют. Целая цепочка жизней, которая приведёт к его родителям, к нему самому. И если он что-то изменит в этом времени, они могут просто исчезнуть.

Эта мысль ударила наотмашь. Максим замер с миской в руках, глядя в одну точку. А если он уже изменил? Самим фактом своего присутствия? Если его появление здесь — уже катастрофа для будущего?

— Ты ешь, ешь, — сказал старик, заметив его состояние. — Не думай ни о чём. Завтра новый день, там и думать будем. А сейчас ешь и спи. Сил набирайся.

Максим послушно зачерпнул ложкой похлёбку и отправил в рот. Вкуса он почти не чувствовал. Просто тёплая солёная жидкость, которая заполняла пустой желудок и согревала изнутри. Он ел медленно, методично, как выполнял любую работу — доводя до конца.

Доев, он вернул миску старику и снова лёг на солому. Старик укрыл его каким-то рваным тулупом, пахнущим овчиной и потом.

— Спи, Сергеич. Утро вечера мудренее.

Максим закрыл глаза. В темноте перед ним стояли лица: отца, мамы, коллег с завода. Потом они сменились лицами незнакомыми — людьми в старых фотографиях, крестьянами, рабочими, красноармейцами. Они смотрели на него с немым вопросом: ты кто? Ты зачем здесь?

Он не знал, что ответить.

Проваливаясь в сон, Максим вдруг отчётливо осознал одну вещь: назад дороги нет. Тот разряд, который перебросил его сюда, был случайностью. У него нет машины времени, нет способа вернуться. Он застрял в 1935 году навсегда. И теперь ему предстоит как-то выжить в этом чужом, страшном, голодном и холодном мире, где завтра могут арестовать, расстрелять, сослать, убить просто потому, что ты не такой, как все.

Но он выживет. Он инженер. Он умеет работать руками и головой. Он знает то, чего не знает никто в этом времени. И если судьба дала ему этот шанс — или это проклятие — он должен его использовать.

— Посмотрим, — прошептал Максим в темноту. — Посмотрим, кто кого.

За тонкой стенкой завывал февральский ветер. Где-то далеко, за десятки километров отсюда, строился Красмаш — завод, на котором он работал в будущем. Строился, чтобы через десять лет ковать оружие для победы.

Максим заснул, и ему снились странные сны. В них он шёл по бесконечному полю, усеянному танками. Танки стояли ржавые, мёртвые, и среди них бродил «Фёдор-2», жалобно скрипя сервоприводами и ища своего создателя.

Проснулся он от яркого света, бьющего в глаза. Сквозь мутный пузырь на окне пробивалось солнце — белое, холодное, зимнее. В избе было тепло, топилась печка, пахло хлебом и ещё чем-то съестным.

Максим сел. Тело слушалось лучше, голова почти не болела. Левая рука всё ещё горела, но уже не так сильно. Он посмотрел на неё — узор никуда не делся, но краснота вокруг него спала, линии стали бледнее, словно вживались в кожу.

— Проснулся? — старик сидел за столом и строгал ножом какую-то деревяшку. — Ну, доброе утро. Трое суток проспал. Я уж думал, не встанешь.

Трое суток? Максим попытался вспомнить, но в памяти был только тот первый разговор, а потом темнота.

— Долго, — сказал он.

— Организм молодой, восстанавливается, — старик отложил нож и подошёл. — Дай-ка руку гляну.

Максим протянул левую руку. Старик взял её, повертел, посмотрел на узор, покачал головой.

— Диво дивное. Молния, стало быть, пометила. У нас в деревне, годов двадцать назад, мужика тоже молнией убило. А на тебе только след. Значит, жить долго будешь.

Он отпустил руку и кивнул на стол.

— Садись, поешь. Хлеб я испёк, щи вчерашние остались. А после поговорить надо.

Максим сел за стол, с трудом сдерживая дрожь в руках. Еда была простой, грубой, но после трёх дней голода казалась невероятно вкусной. Он ел жадно, торопливо, давясь горячим хлебом.

Старик смотрел на него молча, потом заговорил:

— Ты, Сергеич, не из простых, я понял. Руки у тебя не крестьянские, хоть и в мозолях. Говоришь складно, не как наши мужики. И на руке у тебя знак. Ты, видать, человек учёный. Из тех, кого в городе инженерами зовут. Я прав?