Инженер из будущего (СИ) - Черный Максим - Страница 5

— Что за чертовщина… — прошептал он, трогая узор пальцами правой руки. Кожа была горячей, но не повреждённой, не обожжённой. Словно электричество не сожгло его, а оставило метку, татуировку из света.

За тонкой перегородкой заскрипели половицы, кто-то закашлялся надсадно, по-стариковски, и зашаркал в его сторону. Дверь — грубо сколоченная, из неструганых досок — отворилась со скрипом несмазанных петель.

На пороге стоял старик.

Таким стариков Максим видел только в чёрно-белых фотографиях из архивов или в фильмах про войну. Низкий, сгорбленный, в грязной холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в таких же портах, заправленных в стоптанные валенки с подшитыми голенищами. Лицо — сплошная сеть морщин, щетинистое, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели на Максима с острым, цепким любопытством, смешанным с тревогой. Из-под ветхой шапки-ушанки торчали седые космы.

— Очухался, мил-человек? — голос у старика оказался скрипучим, но не злым. — Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал, помрёшь. Второй день маешься, мечешься, кричишь чего-то непонятное. Я тебя водой отпаивал, чем богат.

Максим смотрел на него и не мог произнести ни слова. Второй день? Он провалялся здесь два дня? И этот старик… отпаивал его? Кто он? Где он? Что за маскарад?

— Где я? — спросил Максим, и голос его прозвучал сипло, хрипло, будто он неделю не пил. В горле действительно пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

— Известно где, — старик переступил порог, прошаркал к столу, взял глиняную кружку, зачерпнул из деревянного ведра, стоящего в углу, и протянул Максиму. Вода была ледяной, пахла болотом и деревом, но Максим выпил её жадно, расплескав половину на грудь. Холод обжёг горло, но жажду утолил.

— В Солонцах ты, — сказал старик, присаживаясь на корточки напротив. — Деревня наша Солонцами кличут. Красноярского краю, Емельяновского района. Только район теперича не Емельяновский, а Емельяновский, да… Слышь, мил-человек, а ты откуда сам-то будешь? И как на пороге моём очутился в исподнем одном, без одежи, без документов? Я уж думал, беглый ты какой с этапу, ан нет, не похож. Руки у тебя нежные, барские, нерабочие, а сам молодой…

Каждое слово старика падало в сознание Максима, как камень в воду, расходясь кругами непонимания и ужаса. Солонцы. Емельяновский район. Это было его место. Его дом. Посёлок Солонцы, где он жил, был в Емельяновском районе. Но деревня? Какая деревня? В Солонцах уже лет пятьдесят никаких деревень нет, только частный сектор, коттеджи, новые многоэтажки. И район — да, Емельяновский, это верно. Но говор… Говор старика был странным, каким-то… старым. Слова, которые он употреблял: «исподнее», «одежа», «этап», «теперича». Так не говорят в двадцать шестом году.

— А одежда моя где? — спросил Максим, пытаясь взять себя в руки. Паника накатывала волнами, но он привык мыслить технически, логически. Сначала факты, потом выводы. — На мне была одежда. Куртка. Штаны. Ботинки.

— Не было ничего, — старик покачал головой. — Голышом лежал. Я тебя утром на пороге нашёл, аккурат перед рассветом. Снегом припорошило, весь посинел уж. Думал, покойник. Затащил в избу, оттирать начал, дыхалку проверил — живой, оказывается, теплится едва. Ну, положил вот сюда, на сеновал, укрыл, чем мог. А одёжи не было. Никакой.

Максим судорожно сглотнул. Одежды нет. Ни куртки, ни рюкзака, ни документов. Ни телефона. Ничего. Только трусы и майка, в которых он был в лаборатории. Но на нём были джинсы и фланелевая рубашка, когда он работал за пультом. Он точно помнил. И ботинки — высокие рабочие ботинки с металлическим подноском. Куда это всё делось?

— А вы… — Максим запнулся, не зная, как обратиться к старику. — А вы кто?

— Я-то? Дорофеич я. Иван Дорофеич, — старик усмехнулся беззубым ртом. — Местный, тутошний. Бобыль одинокий. Живу вот, век доживаю. Сын на фронте сгинул в германскую, жена померла давно. Один я. Тебя вот Бог послал.

Максим закрыл глаза. В голове гудело. Германская война — это Первая мировая. Сын погиб на Первой мировой. Значит, старику должно быть… Если сын воевал в 1914–1918, значит, старику сейчас как минимум под семьдесят, а то и под восемьдесят. В двадцать шестом году двадцать первого века люди так не живут. В деревнях так не говорят.

— Дорофеич, — сказал Максим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А какой сегодня день? Число какое?

— А Господь его знает, — старик почесал затылок. — Февраль на дворе. Морозы стоят. Я по церковному календарю живу, по старому стилю. А по-новому, сказывают, двадцатый нынче год с чем-то…

У Максима остановилось сердце. Потом забилось с удвоенной силой.

— Какой год? — спросил он, почти выкрикнул.

Старик посмотрел на него с недоумением, даже с испугом.

— Ты чего, мил-человек? Годов-то не помнишь? Тридцать пятый на дворе. Февраль месяц. Ты это… головой, видать, сильно ушибся? Вон и рука у тебя странная, словно молнией жжёная. Может, лекаря позвать? У нас в деревне знахарка есть, бабка Агафья, она травами лечит, заговоры знает…

Максим не слышал его. Он сидел на соломе, обхватив голову здоровой рукой, и пытался дышать. Воздух входил и выходил с трудом, лёгкие сжимались, в глазах темнело.

Тридцать пятый. 1935 год.

Это невозможно. Это бред. Это сон. Это галлюцинация от удара током. Он лежит в больнице с аппаратом ИВЛ, и ему снится кошмар. Сейчас он проснётся, и рядом будет сидеть Волков, и скажет: «Ну, Егоров, напугал ты нас. Трое суток в отключке был». Или Пахомов принесёт котлеты из столовой. Или Фёдор-2 будет ждать его в мастерской.

— Не может быть, — сказал он вслух. — Не может быть. Это нереально.

— Чего не может? — старик подполз ближе, заглянул в лицо. — Эй, мил-человек, ты не пужайся. Ты кто вообще? Имени хоть своего помнишь?

— Максим, — ответил Максим автоматически. — Егоров Максим Сергеевич.

— Максим, значит, — старик удовлетворённо кивнул, словно получил важную информацию. — Хорошее имя, крещёное. А по батюшке Сергеич, стало быть. А откуда ты, Сергеич? И как на пороге моём оказался?

Откуда он? Из двадцать шестого года. Из две тысячи двадцать шестого. С завода «Красмаш», где собирают танки, которые этому старику даже не снятся. Из дома с тёплым полом и роботом на втором этаже.

— Из Красноярска, — сказал Максим. — Я из Красноярска.

— Из города, значит, — старик посмотрел на него с новым интересом. — А чего ж в таком разе в исподнем по морозу разгуливаешь? Замерзать пошёл? Али самогонки перебрал да заблудился?

Максим не знал, что ответить. Как объяснить этому человеку, который живёт в избе с печным отоплением и коптилкой вместо лампочки, про эксперименты с квантовыми накопителями, про разряд, пробивший пространство-время? Старик решит, что он сумасшедший, и выгонит на улицу. А на улице — февраль 1935 года. Минус тридцать, минимум. В одном белье он продержится минут пятнадцать.

— Я не помню, — сказал Максим. — Совсем ничего не помню. Как здесь оказался — не помню. Что до этого было — тоже. Всё в голове смешалось.

Он надеялся, что это прозвучит достаточно убедительно. Старик смотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом вздохнул.

— Бывает. Контузия, видать. Или в голову ударило. Вон рука у тебя, гляди, какая — молния метку оставила, значит, сильно било. Ладно, Сергеич, живи пока. Разберёмся. Бог даст, память вернётся. А не вернётся — и так сгодишься. Работящий, поди? Руки-то вон какие, хоть и нежные, а видно, что при деле были. Мозоли есть.

Мозоли. Да, Максим работал руками всю жизнь. Собирал станки, паял платы, точил детали. Мозоли были — на пальцах, на ладонях, въевшиеся, незаживающие. Руки инженера, но руки рабочего.

— Работать могу, — сказал Максим. — Я много чего могу.

— Ну и ладненько, — старик поднялся, кряхтя и держась за поясницу. — Лежи пока, отдыхай. Я похлёбку сварганю, покормлю. А там видно будет. Весна скоро, работы в колхозе много, может, и пристроишься. Документы только тебе надо бы… ох, с документами беда. Без пачпорта ты никто. Беглый, подозрительный. Загребут в НКВД — и поминай как звали. Надо думать.