Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела - Страница 59

— Не ты ей был нужен, Демьянов, — выдохнула она. — Не ты… Лиза, Лена… они… и только они.

— О чем вы…? — прошептал мужчина, чувствуя, как железные когти сдавили сердце, не давая вздохнуть.

Марина задрожала крупной дрожью, словно в ознобе.

— Я не хотела… не хотела, чтобы она знала, — слова рвались наружу, и унять их она уже не могла. — Не хотела, чтобы чувствовала свою вину… И врала ей. Врала всю ее жизнь. Я говорила, что ее отец — замечательный человек. Что обстоятельства сложились против нас. Что он оставил нас потому что боялся за нас.

Она закрыла лицо ладонями, всхлипнула, но продолжила, срываясь на крик:

— Не хотела, чтобы моя девочка знала, что она — не плод любви, а плод насилия! Не хотела, чтобы она жила с этим грузом, с этим клеймом!

Роман отшатнулся.

— Что… — у него пересохло во рту, губы еле слушались. — Что вы сказали?..

— А в прошлом году… — Марина прижала кулаки к груди и закачалась вперед-назад, не видя его. — Откуда я могла знать, что она услышит… что подслушает? Одну фразу… всего лишь… брякнула… в больнице, подруге... А она услышала, сопоставила, поняла, моя слишком умная, слишком закрытая девочка. Услышала, кто ее отец...

Роман замер.

— Нашла информацию из открытых источников, узнала.... перевелась в университет — ее взяли с удовольствием, с ее-то способностями. Подружилась... защищала, помогала... Не тебя, Демьянов, она искала... а свою семью. Свою сестру и свою племянницу... — Марина зарыдала, уткнув лицо в колени.— Хотела познакомиться, хотела узнать их. И познакомиться со своим отцом...ведь в ее мире он был добрым и любящим... мудрым...

У Романа все плыло перед глазами, мир кружился вокруг, к горлу подкатывала тошнота, сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу.

А Марина не замолкала, точно прорвало плотину:

— Она и от меня все скрыла… и фамилию твою поганую тоже – я ведь смутно тебя помнила. Я ее под сердцем носила, когда ты с Ленкой начал встречаться. Лизке помогала, порой в ущерб себе… защищала ее, прощала, тащила на себе весь этот сраный год. Я все гадала, зачем ей эта дружба с твоей эгоистичной тварью, а она ее любила. А ты… — она подняла заплаканное лицо, и глаза ее полыхали ненавистью. — Думаешь, она бы посмотрела на мужа сестры, а? Думаешь, Демьянов, она могла? Да для нее это все было под запретом, под самым большим запретом! Откуда моя девочка могла знать, что отец ее — зверь. Чудовище... думаешь, я одна такая была, а Роман? Пока умирала его жена от онкологии, он трахал своих работниц. Выбирал тех, кто покрасивее и беззащитнее, вроде меня — нет семьи, нет защиты, нет связей. Горничная, почти уборщица.

Она схватилась руками за голову, но слова лились дальше, как раскаленный поток:

— Он и имени моего не помнил, Роман! Ни имени, ни лица! Просто схватил за шею и оттрахал, оставив потом на полу загибаться от боли… как мусор, как грязь под ногами. А когда я забеременела — уволил. Без жалости. Бросил только: ему щенята не нужны!

Романа трясло не меньше Марины, руки сами собой обхватили голову, рвали волосы от ужаса. Теперь он отчетливо понял, почему спутал Алору с Леной, вспомнил, сколько раз Алора мягко и ненавязчиво расспрашивала его о тесте, о Лизе, о Лене. Как радостно улыбалась его гордым рассказам о дочери.

— Поэтому я молчала… столько лет молчала…. Дочка – моя и только моя, нет в ней крови этого мерзавца… она – как лучик для меня… а ты… ты… ее погасил…Мстил ты ей что ли, Роман, за то, что Ленка тебя никогда не любила? За то, что замуж за тебя пошла по приказу отца? Да, Роман, да, слышала я их разговоры тогда - я же не человеком в их глаза была - мебелью! Ты травил Лори, Роман! Ты устроил ей ад на земле! Ты преследовал ее! Ты убил то, что она любила! Мало того, что ты изнасиловал ее, ты ее же и виноватой сделал!

— Нет… — прошептал Демьянов, — нет….

— Твои люди весь подъезд изгадили, — хмуро бросил Владимир, — шлюха, проститутка…. Из университета девочку выжили…. Твой цербер ей угрожал в открытую, так, что следачка испугалась ее одну от твоего дома отпускать. Приют, дело, которое она боготворила, закрывают из-за твоих науськиваний. А кошку, которую твои братки убили… Кошку, мужик! Распотрошили и напротив дверей у Лорки повесили! Она в аду жила весь месяц… по твоему приказу!

— Я не…. – слова не шли, от чудовищности картины, которую он только что узнал. – Я не… давал такого…. Я… отправил его с деньгами…

Марина расхохоталась, и в ее смехе слышалась истерика.

— С какими, Демьянов? С твоим сраным полумиллионом, к которому Лора не прикоснулась? Не нужны нам твои поганые бабки…. Подавись ими, тварь!

— Полмиллиона? – прошептал Демьянов холодными губами, — я… это бред…. Я больше…. Больше отправил. Чтоб ей было…. на что жизнь начать. К пяти еще два добавил….

Женщина смеялась, качая головой.

— Тогда задумайся, — зло бросила она, — на тебя ли твои люди работают?

— Я… — Роман открыл рот, но горло свело, дыхание рвалось наружу хрипами. В голове точно прорвало лавину: один за другим хлынули счастливые кадры — ее улыбка, блеск глаз, сочувственное прикосновение, бутерброд и кола на ярмарке, солнечные блики на русых волосах. Все — то, что он хотел помнить, что он ценил в ней… и то, что сам же уничтожил.

И вдруг — обрушилось, коротко, беспощадно:

— Я… — он вдохнул с болью, — я изнасиловал ее.

Слова обожгли язык, но вырвались. И в тот же миг грудь пронзила адская боль, словно что-то внутри разорвалось. Воздуха не хватало, он хватал его ртом, но легкие отказывались слушаться.

— Лора… — Зрение поплыло, мир стал серым, чужим, и наконец тьма сомкнулась над ним, поглотив все.

42. Карусель жизни

Тихо шумел ветер в кронах все еще зеленых каштанов и лип, легкий балтийский бриз приносил в Калининград прохладу и солоноватый запах моря, напоминал о близости горизонта и гнал по узким улочкам янтарного города опавшие золотистые листья. Шуршали мостовые, выложенные старой плиткой и булыжником, и этот шорох переплетался с музыкой — одинокий уличный музыкант на площади у кафедрального собора выводил на баяне «Карусель жизни». Негромкая, но пронзительная мелодия удивительно подходила к этому городу, где каждый камень хранил следы войны и памяти, а каждый двор умел рождать тихую надежду.

Калининград дышал особенной жизнью — северной, прохладной даже в самое жаркое лето, морской солью, старой историей и рекой Преголей, и казалось, умел залечивать раны, бережно прикрывать трещины прошлого новой листвой, новой брусчаткой, музыкой, которой он дышал и жил.

Роман любил этот город. Три проведенных здесь месяца словно вдохнули в него новые силы после того ужасающего года, что он не столько пережил, сколько пересуществовал: год выживания в полной тьме, в липкой грязи, что сжимала его со всех сторон.

Даже здесь, на улицах, где воздух пах янтарем и морем, в ушах все еще звучали истерики Лизы, резкие угрозы Рублева, проклятия Лены. Он помнил, как молча, не сказав им ни слова, собрал вещи и ушел. Уехал из дома, сразу по возвращении из больницы, подав документы на развод.

Рублев, взбешенный и униженный, устроил бойню за компанию — но Роману было все равно. Он молча отдал все, что создавал годами, все, чем гордился, оставив себе только тщательно спрятанные «черные резервы» — то, что умел хранить от чужих глаз. Лена плакала, понимая, что без него останется наедине с отцом, и ее страх только холодил его сердце. Шалохин позволил себе попытаться образумить хозяина — и Роман уничтожил его: не угрозами и не пафосом, а буднично, спокойно, достал из рукава все, что имел на Игоря. Удар был точным и безжалостным. И когда спустя неделю ему сообщили, что Шалохин застрелился, Роман даже не вздрогнул — туда и дорога.

И только слова Лизы — ее истеричный крик, что она ненавидит его, что он разрушил ее жизнь, — все еще отзывались в нем болью. Тяжелой, мучительной, но молчаливой.

И откровение Лоры. Тот самый протокол опроса, который он прочел лишь после выхода из больницы. Каждое ее слово, пропитанное слезами боли и унижения, жгло его точно клеймо. Клеймо, смыть которое невозможно — насильник. Это слово навсегда врезалось в него, стало его синонимом, преследовало во снах. И Роман жил с этим, осознавая, что ничего не исправить. Выживал. Искал спасения в мелочах.