Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела - Страница 74

— Тетя Мали! – вспыхнула Лора.

— Только не заливай мне, что не смотрела на его задницу. Не поверю. А она у него и правда очень даже ничего – подтянутая. Этот и в прикольные 60 останется красавчиком – порода такая.

Лора торопливо отпила чай, стараясь унять огонь в груди и на щеках. Амалия совершенно уверенно попала в самую точку: не один и не два раза девушка ловила себя на том, что любуется Романом, не смотря на его возраст: подтянутая фигура, широкие плечи, смуглая кожа – загар на паршивца ложился на зависть ровно. Самой Алоре стоило выйти на солнце и нос тут же краснел и начинал облезать.

— Интересно, — проворчала девушка, — в психиатрии это как называется? Стокгольмский синдром?

— В психиатрии, деточка, это называется половое влечение. От женщины к мужчине и обратно.

— У нас как бы ситуация иная….

— Конечно, — тут же согласилась Амалия. – Садо-мазо на лицо. Сначала ты ошпариваешь его…. Ну хорошо хоть не яйца, потом месяц травишь так, что любому койка в гастроотделении обеспечена…. А он ничего, терпит, даже добавки просит. Ему этого инспектора сам бог послал, потому что болел бы уже не только желудок, но и что пониже. Ты сколько туда слабительного плеснула? Сильный у мужика ангел-хранитель.

Лора чувствовала, что ее разбирает истерический смех, но одновременно – горький стыд и жгучее злорадство.

— Так что иначе как извращением, я ваши игрища назвать не могу. Но вы нашли друг друга, однозначно, — закончила маленькую тираду Амалия и отпила чай – густой, пахнущий душицей и медом.

Старушка наклонилась и взяла на колени котенка, который терся о ее ноги.

— Лори, то, что он сделал оправданию не подлежит. Это аксиома. Но есть теория, а есть – жизнь. А в жизни, ты с видом побитой собаки и голосом раненого аиста звонишь мне в три часа ночи и просишь совета. А что тут сказать? Чувства твои понятны даже дураку: ты ревнуешь. Он поехал к бывшей жене и дочери, а ты тут с ума сходишь, понимая, что велик шанс того, что он вернется к той, другой жизни. Наверное, ради дочери, он бы на это пошел. Что имеем в остатке: хороший, очень хороший отец, перспективный бизнесмен, запутавшийся мужик и очень красивая задница. Прости господи, плюсов больше, чем минусов – меня твоя мать за такие слова на столбе повесит.

— А мне-то с этим что делать? – Лора откинулась на удобную спинку плетеного кресла, машинально подмечая глазами, что надо бы подкрасить двери и протереть подоконники.

— Ну… если не вернется — жить дальше. Этот этап в твоей жизни завершен – начнется что-то другое. А если вернется – не спешить. Но и не тормозить. Лора, жизнь у нас одна – другой не предусмотрено. Он тебя любит – дураку понятно, кто другой бы стал терпеть твои выкрутасы. Одна ошибка перечеркнула несколько жизней, и поверь старой бабке, он отхватил звиздюлей не меньше тебя. Сама решай, не оглядываясь ни на кого… Ни на мать, ни на меня, ни на Наташку. Мы тебя в хрустальный шар посадить можем, только это уже и не жизнь будет.

От мысли, что она действительно может больше не увидеть Романа, в груди девушки стало горько, сердце болезненно сжалось.

— Пойду я, Лори… — поднялась женщина, грациозно спуская с рук котенка, серую малышку возрастом в месяц, может чуть больше.

— Спасибо, тетя Мали, — Алора обняла хрупкие плечи и поцеловала сухую щеку. – Спасибо вам.

— Да ладно, — махнула она рукой. – Дочку будущую Амалией назовешь – вот и буду жить вечно.

— А если сын будет? – рассмеялась Лора, на миг прикрывая глаза.

— Львом назови. Чтоб как лев своих женщин, своих любимых защищал, — глаза старушки заволокло слезами, — как мой отец был… сильным…. Любящим…

Она медленно пошла по дороге к своему дому. Каменная мостовая мягко отзывалась на легкий стук ее туфелек, ветер с моря трепал седые прядки, задевая легкую блузку. Лора смотрела ей вслед с такой любовью и нежностью, что даже дышать стало трудно. Не бросилась под руку, не предложила помощь, не позвонила за такси — знала: Амалия не терпела жалости.

Эту женщину не согнули ни годы, ни бедность, ни власть, ни потери. В этой сухонькой бабушке словно сконцентрировалась вся женская сила и мудрость, умение жить, выстоять, отпускать и прощать. Она не жила чужими установками — жила знанием и опытом, выстраданной правдой, которая часто шла вразрез с тем, что считалось «правильным». И именно этому учила внучку, единственную, которую подарила ей судьба: постигать жизнь не через слезы и ошибки, а через понимание и принятие.

Лора снова села в кресло и прикрыла глаза. После разговора на сердце стало чуть легче, чуть теплее. Не могла она не признаться, что боится осуждения тех, кого любит: мамы, Наташи…. И не могла не признать, что без присутствия Романа, к которому она привыкла за этот год, ей было пусто, холодно, одиноко.

Золотистые лучи, пробивавшиеся сквозь листву, мягко согревали кожу, но не жгли, легкий ветер освежал лицо, и веки сами собой тяжелели. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: надо встать, привести в порядок кофейню, готовиться к приходу вечерних гостей. Но тело будто не слушалось, подчиняясь сладкой, липкой полуденной дреме.

Серый котенок ловко забрался по джинсам на ее колени, устроился теплым клубочком и замурлыкал, убаюкивая и успокаивая, словно тонкий моторчик в груди. Голова сама склонилась на подушку, плечи расслабились, дыхание стало ровным. Мысли скользили между явью и сном, рассыпались на образы, превращались в зыбкие видения.

И там, в этом зыбком сне, она снова была счастлива. Видела, как к ней подходит Роман, как садится рядом, не нарушая тишины. В его появлении не было ничего пугающего, ничего, что могло бы вызвать сопротивление. Напротив, он смотрел мягко, спокойно, с такой нежностью, от которой внутри все переворачивалось. Его ладонь коснулась ее волос, потом щеки, и Лора улыбнулась сквозь сон, не желая отпускать этот момент, не желая просыпаться.

Во сне между ними не существовало ни ненависти, ни отчуждения. Во сне он мог наклониться и поцеловать ее — сначала в волосы, пахнущие розой и дегтем, потом в лоб. Мог осторожно провести пальцами по шерсти котенка у нее на коленях, а потом тихо, почти неслышно, прошептать ей на ухо слова, которые в реальности она боялась услышать.

И этот сон начал ускользать, растворяться в зыбкой дымке, но вместе с ним ускользал и образ мужчины рядом, такой близкий, такой невозможный. Лора чувствовала, как ее тянет глубже — в еще более мягкую, густую дрему, которой она не сопротивлялась. Напротив, ей хотелось провалиться туда, где можно позволить себе больше, чем в реальности.

Может быть, там, в этой изменчивой глубине, она позволит себе ответить на легкое прикосновение губ к губам — чтобы понять, чего же она хочет на самом деле. Там не страшно. Там можно. Потому что это всего лишь сон. Спокойный, приносящий отдых сон, напоенный золотистым полуднем, прохладой реки и тихим мурчанием котенка.

Где-то вдалеке громко закричала чайка, вырывая девушку из блаженной неги. Она резко открыла глаза и вздрогнула.

Роман сидел напротив нее, в том самом кресле, в котором совсем недавно восседала Амалия. Он был без привычного костюма и галстука, одет просто, по-домашнему: темные джинсы, мягкая серая футболка с коротким рукавом, поверх которой накинут свободный тонкий пуловер цвета морской волны. Волосы чуть растрепались, на запястье поблескивали простые часы с кожаным ремешком, а в зеленых глазах — только усталость и спокойствие.

Он держал в руках чашку, и от нее поднимался легкий пар; на столе стоял стеклянный чайник, в котором медленно кружились чаинки, словно продолжая ее сон.

— Что… ох, — выдохнула Лора, осознавая, что проспала гораздо дольше, чем собиралась. Тени от деревьев вытянулись и легли длинными полосами по мощеной дорожке, а воздух стал прохладнее, с соленой примесью надвигающегося вечера.

— Привет, — мягко улыбнулся он поверх чашки. — Прости, ты спала, не хотел будить. Позволил себе закрыть кафе, чтобы никто не мешал… Если что не так — потом пнешь, когда проснешься окончательно.