Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела - Страница 83

— Шустрая, — заметил тот, кто поймал ее, — люблю таких.

— И чистенькая, — заметил еще один, — давай в машину ее – оттрахаем с комфортом. Любишь секс с видом на море?

Лора отчаянно пыталась отпихнуть мужчин ногой, как учили на курсах самообороны, и даже попала одному в пах, отчего тот взвыл и ударил ее по лицу. От силы удара в глазах потемнело, на секунду в голове стало пусто и гулко. А за первым ударом последовал второй и третий. Били не жалея, по-мужски, кулаками.

Лора закричала, но из горла вырвался только хрип.

— А ну отошли от нее! – услышала знакомый голос и едва не заревела от страха и облегчения.

— Пошел вон, мужик, — заметил тот, кто вонял чесноком. – Девка нам должна и отработает, а тебя нам не заказывали.

Роман не ждал, нападая первым и сразу отправил в нокаут одного из нападавших, быстрым точным ударом.

Тот мешком свалился на асфальт, но двое других не растерялись. Они двинулись на мужчину вдвоем. Тихо щелкнул металл – раскрылась телескопическая дубинка, в тусклом свете фонаря сверкнуло лезвие ножа. Обычного ножа, маленького и острого.

Лора захныкала, предупреждая. Голос не повиновался ей, но она старалась выдавить из себя звуки. Роман понял, увидел, но не успел ничего сделать, вставая между ней и нападавшими. Он отбил руку с ножом, но вот отбить удар дубинкой по плечу уже не смог. Взвыл от боли, но не отступил ни на шаг.

Дубинка снова свистнула в воздухе. Роман попытался уйти в сторону, но удар пришелся вскользь по голове. В глазах все вспыхнуло белым, мир качнулся, ноги на секунду отказались слушаться.

Этого хватило. Второй рванул вперед и всадил нож в бедро, низко и глубоко. Боль пронзила ногу, кровь хлынула, заливая джинсы, горячая, липкая. Роман рухнул на колено, стиснув зубы, но поднял взгляд, не позволяя себе упасть полностью.

— Ложись, герой! — рявкнул тот с дубинкой и врезал снова, теперь по затылку.

Асфальт ударил в лицо, холодный и мокрый. В ушах загудело, в глазах двоилось, но сознание еще держалось. Роман попытался подтянуться на руках, но тут же получил пинок в бок, потом еще один.

Они били его уже вдвоем — дубинкой по ребрам, ботинками по спине, по ногам, по рукам. Удары сыпались один за другим, тяжелые, злые, методичные.

Лора закричала — хрипло, отчаянно. Она рванулась вперед, но ее оттолкнули плечом, и она снова упала на асфальт. Щеку обожгло болью, в рот попала кровь.

Роман стонал, пытаясь поднять голову, но дубинка опустилась снова — по колену. Хруст был мерзкий, реальный.

Вдалеке послышался шум машин, вспыхнули фары, освещая переулок.

Оба нападающих рванули прочь от места преступления, третий так и остался лежать на асфальте, не пришедший в себя. Из машин к девушке и полуживому Роману бежали крепкие парни в черной форме, а следом, как колобок выкатился Борис Иванович. Где-то раздались сирены полицейских машин.

Лора подползла к Роману, заглядывая в белое, бескровное лицо.

— Рома…. Рома…. – шептала она, срываясь на хрип.

— Лора…. Моя Лора…. – прошептал он, силясь задеть ее лицо ладонью, но с удивлением понимая, что тело его не слушается. – Прости меня, Лора…. За все прости….

— Рома, молчи… Рома, это из-за меня….

— Нет…. – ему казалось, что они остались одни во всем мире, не слышал ничего, не чувствовал боли. Вот бы еще можно было обнять ее, ощутить тепло в руках. – Лори, это из-за меня…. Я знаю, что сделал… знаю, что ты ни в чем не виновата….

— Рома, пожалуйста, — она уже захлебывалась в плаче.

— Я так люблю тебя, Лори… так люблю…. И тогда любил…. У меня от тебя голову сносило….. я жить без тебя не мог, дышать…. Считал минуты до встреч…. Прости…. Не понял тебя…. Видел только себя….

— Рома…. Плевать. Я уже простила, давно простила, — слезы Лоры капали ему на лицо.

— Послушай…. Дома…. Сейф…. Код – твой день…. Рождения… — говорить становилось все сложнее, язык переставал слушаться. – Там…. все твое…. Твое по праву…. Лори…. Лоло…. Забери…. Прости меня….. прости….

— Рома! – она кричала, а он слышал слабый шепот, — Рома! Я люблю тебя! Рома!

Я люблю тебя….

Хорошо. Спокойно. Тихо.

58. Боль

А потом пришла боль. Ужасная, тянущая, постоянная, она прорывалась через туман беспамятства, сквозь черноту сна. Она вкручивалась в голову стальным шилом, ломала кости, выворачивала внутренности.

Хотелось застонать — не получалось. Тело жило отдельно от разума.

Сквозь мутную пелену проступали пятна света. Белые маски склонялись над ним, чьи-то руки держали, перекладывали, фиксировали. Лица двигались, губы шевелились, но слова распадались на бессмысленные звуки, будто доносились сквозь толщу воды.

Запахи ударили резкой волной: спирт, йод, кровь. В грудь вонзался холодный воздух кислородной маски, кровь колотилась в висках.

Он хотел спросить что-то, хотя бы узнать, жив ли он, но язык был тяжелым и чужим, губы не слушались.

Боль снова накатила, рванула изнутри, и в этот миг — прохладная волна по вене, резкий свет в глаза, чужой голос совсем рядом: «Считайте до десяти…»

Он не успел. Мир распался на тысячи кусочков, а потом пришла ночь.

Ночь, полная кошмаров: боли, вины, ужаса, несбывшихся надежд, неоправданных ожиданий. Перед глазами мелькали образы, глаза, лица, события. Он точно видел свою жизнь, но лишь отдельные кадры — снова и снова.

Он тянулся к одному из них — к теплому, родному, — но тот ускользал, просачивался миражем сквозь пальцы, убегал и сменялся другими — жуткими, ненужными, обрывочными.

Слышались крики, шум толпы, звон металла — и тут же тишина, только капли падали где-то рядом. Лицо матери сменялось лицом врага, глаза любимой превращались в пустые темные провалы.

Он пытался кричать — горло сжималось, из груди вырывался только хрип. Казалось, тело приковано к камню, он лежит неподвижно, а вокруг то ли земля, то ли простыня, пропитанная холодом.

И снова — образы: взрывы фейерверков, превращающиеся в огонь, чьи-то руки — его руки — жадные, шарящие по неподвижному, одеревеневшему телу, глаза — синие, неживые, стеклянные. Все повторялось по кругу, менялось местами, дробилось, ломалось.

Он хотел остановить себя, того, другого — и не мог.

И снова и снова видел то, что совершил, точно фильм на повторе, точно заевшую пленку, которая въедалась в мозг, не давала забыть, разъедала ядом осознания собственного преступления.

А потом она ушла окончательно. Не осталась даже куклой в его руках, исчезла, испарилась, точно ее и не было никогда. Пустота и ужас затопили сознание. Хотелось кричать — он надрывал связки, срывал горло, но ее больше не было. Ни рядом, ни в мире.

Голова раскололась от боли и потери. Он открыл глаза — и понял, что лицо мокрое от слез и пота. Капли катились по щекам, падали куда-то вниз.

Тела не ощущалось. Будто оно растворилось, осталось лишь чужое дыхание в груди и тяжесть, придавившая к земле.

И снова пришла боль. Сначала тусклая, далекая — как удар молота где-то внизу, — потом все ближе, острее, пока не заполнила собой все.

Над ним склонялись смутные силуэты. Гул голосов, писк аппаратов, прохладная ладонь на лбу. Мир возвращался — вместе с болью, и с ним возвращалась неотвратимая, жестокая реальность.

Сознание вынырнуло рывком, как будто его вытолкнули на поверхность из глубокой воды. Свет больно резал глаза — слишком яркий, белый, холодный. Он моргнул, но веки были тяжелыми, как свинец.

Сначала были только звуки: равномерный писк, чужие голоса, приглушенные шаги. Потом запахи — резкий спирт, йод, больничная хлорка.

Он попытался вдохнуть глубже — грудь сжала болью, воздух вошел в легкие рывком, и в уши ворвался шорох кислородной маски.

Хотел пошевелиться — и не смог. Руки были тяжелыми, словно прикованы к постели. Тело не откликалось, нижняя половина казалась чужой, мертвой.

Мысль пронзила холодом: что со мной?

Он попробовал сосредоточиться. Шевельнулась рука, повернул голову, послал сигнал вниз. В воображении — отчетливое ощущение: стопа шевельнулась, пальцы дернулись. Но в реальности — ничего. Ни боли, ни движения, лишь тянущая тяжесть, как у камня, привязанного к телу.