Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон - Страница 131

Сажать в открытый грунт при минусовой температуре было бы убийством ростка. Нужна ёмкость с грунтом и крыша над головой.

Я пошарил по амбару и обнаружил в дальнем углу старую бочку литров на тридцать, рассохшуюся и с парой выбитых клёпок. Верхний обруч съехал, дно болталось, но основа была крепкая, из морёного дуба. После десяти минут возни с молотком и парой деревянных клиньев посудина приобрела относительно пристойный вид. По крайней мере, грунт из неё сыпаться не будет, а большего пока и не требуется.

Земли набрал тут же, за амбаром, из‑под навеса, где почва была относительно рыхлой. Подмешал горсть золы из печи и пару пригоршней прелой листвы, которую сгрёб из‑под забора, чтобы получить хоть какое‑то подобие плодородной смеси.

Наполнив бочку на три четверти, я сделал в центре лунку, опустил в неё саженец и аккуратно присыпал корни, стараясь не повредить тонкие белёсые отростки. Полил водой из колодезного ведра, утрамбовал землю вокруг стебля ладонями и отступил на шаг, оценивая результат.

Саженец торчал из кадушки одиноко и жалко, как антенна на крыше заброшенного дома. Два листочка, стебелёк и целая посудина надежд, что эта штуковина вообще приживётся и не засохнет к утру.

Подхватив бочку обеими руками, я крякнул от натуги и потащил её в дом. Жива наполняла мышцы силой, и тридцатикилограммовая ноша давалась легче, чем когда‑либо. Но неудобство никуда не делось: деревянная посудина была круглой, скользкой и норовила вывернуться из рук при каждом шаге.

На полпути к дому я едва не навернулся на обледеневшей луже, чудом удержав равновесие за счёт того, что упёрся ношей в забор и простоял так секунд десять, пока колени не перестали подрагивать.

Добравшись до крыльца, я пинком распахнул дверь и ввалился в сени. Протащил груз через кухню и водрузил его в угол у печки, где было теплее всего и куда попадал свет из окна. Росток покачнулся от тряски, но устоял, и два листочка развернулись навстречу печному теплу, будто маленькие ладошки, протянутые к огню. Это было странно и в тоже самое время мило.

Из спальни раздался знакомый стук о половицы, и через секунду на кухне возник Древомир. Мастер уставился на бочку с ростком, перевёл ошалевший взгляд.

– Ты чё творишь, юродивый? – голос Древомира был тихим, но в этой тишине слышался отдалённый раскат грома, предвещающий бурю. – Тут и так из‑за тебя места нет, а ты ещё и рассаду решил выращивать? Что дальше, свинарник в горнице устроишь? Или куриц ко мне в спальню переселишь?

Он ткнул палкой в сторону кадушки с таким негодованием, будто я притащил в дом не дубовый росток, а ядовитую змею.

– Как потеплеет, пересажу росток за дом. – Пообещал я. – Это временное решение…

– Временное, – передразнил Древомир. – Знаю я это «временное». У меня однажды Петрухин дед «временно» оставил на дворе козу, а забрал её через четыре месяца, когда коза успела сожрать все яблоки с дерева и прогрызть стенку бани.

– Можете не переживать. Росток стенку бани точно грызть не станет. – Усмехнулся я.

– Ещё бы он погрыз! – фыркнул Древомир, развернулся и зашаркал обратно в спальню, бормоча себе под нос что‑то про идиотов, которые тащат в дом всякую дрянь, а порядочные люди вынуждены это терпеть, потому что связались с помешанным подмастерьем, не способным жить как нормальный человек.

Я расценил отсутствие прямого запрета как молчаливое согласие и подлил в ёмкость ещё воды. Саженец стоял в тёплом углу, листочки подрагивали от печного жара, и я поймал себя на мысли, что разговариваю с растением, когда шёпотом попросил его не засыхать хотя бы до утра.

Стройотрядовская привычка разговаривать с инструментом и стройматериалом, от которой я за сорок пять лет так и не избавился. На стройке кран тоже уговаривали перед подъёмом тяжёлой балки, и хоть никакого толку от этих уговоров не было, традицию никто не нарушал.

Вечер прошёл в обычных хлопотах. Я сварил картошки, накормил Древомира, выслушал очередную лекцию о том, что бездельники долго не живут и что в его времена подмастерья трудились по восемнадцать часов в сутки без перерыва на обед, а после забрался на печку и укрылся войлоком.

Тело гудело от усталости, накопленной за последние дни. Мышцы ныли, суставы потрескивали при каждом движении, а голова была набита мыслями настолько плотно, что, казалось, ещё одна, и черепную коробку разорвёт, как перекачанную шину на КАМАЗе.

Слизней больше нет, производство столов встало, староста дышит в затылок, стража ненавидит, а Кирьян скоро вернётся за товаром, которого у нас нет. Вернее есть, но совершенно не то количество на которое я рассчитывал. Впрочем, и на вырученные деньги можно будет прожить не только до весны, но и весь следующий год.

Я закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не приходил. Лежал и слушал, как потрескивают дрова в печке, как за стеной посапывает Древомир и как где‑то на краю деревни заливисто лает собака, облаивающая луну или собственную тень.

И тут в углу моего зрения мелькнуло свечение. Не от печки, не от лучины, которую я давно задул, а из угла, где стоял саженец.

Слабое молочное сияние окутало стебелёк и листочки. Точно такое же свечение, какое я видел на стволах белых дубов в священной роще. Только гораздо тусклее, будто кто‑то завернул лампочку в десять слоёв марли и положил её в угол комнаты. Свечение пульсировало в такт с чем‑то, что я не сразу опознал, а когда опознал, по спине побежали мурашки. Ритм совпадал с ударами моего собственного сердца.

Я приподнялся на локте, не спуская глаз с ростка, и в этот стебелёк дрогнул, потянулся вверх и стал расти. Не так, как растут обычные деревья, незаметно, по миллиметру в сутки, а на глазах, как ускоренная съёмка в научно‑популярном фильме о природе.

Белёсая кора наползала на новые участки стебля, который утолщался и вытягивался с каждой секундой. Из основного побега выстрелили боковые ветки, тонкие и гибкие, покрытые свежей зеленоватой кожицей. На ветках набухли почки, лопнули и развернулись молодыми листьями, маленькими, идеально симметричными, с характерным дубовым контуром.

Побег тянулся к потолку, наращивая высоту с жадностью голодного подростка, которому наконец разрешили есть без ограничений. Ствол расширился до толщины большого пальца, кора побелела и загустела, а молочное сияние усилилось настолько, что по стенам кухни заплясали мягкие зеленоватые тени.

Рост продолжался минут десять, и когда верхние листья коснулись потолочной балки, деревце замерло. Свечение медленно угасло, погрузив комнату в полумрак. Только лёгкий молочный отблеск ещё мерцал на кончиках листьев, которые расположились вдоль балки, будто дубок аккуратно подстроился под размеры помещения и решил, что дальше расти незачем.

В правом верхнем углу зрения появилось сообщение системы:

«Сформирован малый узел рощи – источник энергии, питающий всё живое в радиусе пяти метров живительной силой.»

Я перечитал сообщение дважды и нахмурился. Питающий всё живое в радиусе пяти метров? Это, конечно, звучит многообещающе, но что это означает на практике? Я мысленно проверил свои каналы и убедился, что прибавки живы от ростка нет. Священная роща по‑прежнему качала свои двадцать единиц в минуту, и поверх этого потока ничего нового не добавилось.

Получается, саженец не даёт мне дополнительную живу. Тогда зачем он нужен? Декоративное озеленение помещения? Лешие вряд ли раздаёт ростки ради озеленения планеты. Деревьев в лесу и без того хватает. Должна же быть у ростка и практическая ценность. Вот только какая?

Он питает всё живое в радиусе пяти метров. Не конкретно меня, а вообще всё, что дышит, растёт и шевелится в пределах пяти метров от этого саженца. На стройке подобные устройства называются «общедомовыми». Они работают не на одну квартиру, а на весь дом. Центральное отопление, если угодно. Только вместо горячей воды по трубам здесь живительная сила расходится в пространство.

Мысль была интересной, но проверить её прямо сейчас я не мог. Глаза слипались, тело требовало отдыха, а голова гудела, как пустая ёмкость из‑под дёгтя после удара кувалдой. Я посмотрел на деревце ещё раз, отметив, что оно выглядит здоровым и крепким для чего‑то, что десять минут назад помещалось в ладонь, и улёгся обратно на печку.