Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 43

— Спасибо, Митя. Если б не ты… болтаться бы мне сейчас на воротах, — глухо, не поднимая глаз от кружки, произнес Григорий.

— Тесаки свои в следующий раз нужно мыть и прятать после мяса, а не бросать на колоде, — устало усмехнулся я, отходя от окна.

Разбитая дверь избы убитого инспектора была наглухо заколочена свежими досками. Тело майора Милютина, поспешно зашитое в парусину, еще до обеда отправили в холодный трюм парохода, а арестованного корнета с перебитой переносицей и закованного в двойные кандалы доставили в тесный корабельный карцер.

Капитан парохода, изрядно напуганный событиями прошедшей ночи, спешно загрузил дрова и отдал швартовы, увозя остатки комиссии обратно вниз по течению, в Николаевский военный пост. Вместе с ними отбыл и подробный рапорт Травина о попытке хищения государевой казны.

Гришку перевели в госпитальную избу к Семену Ивановичу, дабы лечить сломанную о сапог жандарма челюсть и заново вскрывшуюся рану на руке.

Лагерь наконец-то смог вдохнуть полной грудью. Мутная вода полностью сошла, оставив после себя лишь жирный ил, который быстро подсыхал под жарким весенним солнцем. Привезенная мука, ядра для пушек и свежие инструменты лежали на складах.

Именно тогда, стоя на свежесрубленном венце новой казармы, сотник Травин собрал гарнизон.

Он окинул взглядом поредевший, измученный, но живой строй казаков, суровых бородачей-старообрядцев и притихших инородцев.

— Зиму мы пережили, православные. В цинге не сгнили, в воде не потонули, китайцам не сдались и столичным душегубам горло не подставили. Вы помните, как по осени вы роптали на меня? Как кляли, когда я запретил вам лезть в ледяную воду за золотым песком и заставлял рубить избы?

Строй угрюмо промолчал. Все помнили замерзшие насмерть трупы британских авантюристов.

— Золотом печь не растопишь, — повторил Травин свою зимнюю фразу. Но затем его губы тронула скупая, жесткая усмешка. — А вот теперь, братцы… избы стоят. Частокол укреплен. Земля оттаяла. С этого дня объявляю вольную старательскую страду!

Над плацем повисла секундная тишина, которая взорвалась оглушительным, яростным ревом сотни глоток. Казаки и поселенцы бросали в воздух папахи, хлопали друг друга по спинам и дико свистели. Золото! Слово, которое зиму произносилось лишь шепотом, теперь было разрешено официально.

— Но слушай мою команду! Это вам не калифорнийский бардак. Мы — государевы люди. Работать будем артелями. Каждую десятую долю намытого сдает в общую казну гарнизона, на порох и коней. Остальное ваше. В тайгу поодиночке не соваться! Оружие из рук не выпускать! За поножовщину на прииске суд будет короткий, — рявкнул сотник, гася эйфорию.

Лагерь охватила суетливая лихорадка. В наш десяток вошли я, Гришка, хоть он и мог работать только одной левой, могучий Федя, Иван Терентьев и еще пятеро опытных иркутских казаков.

Оставив в остроге усиленные караулы, мы выдвинулись вверх по течению лесного ручья. Местные орочи уверяли, что видели здесь тяжелые желтые камни.

В тайге стоял невыносимый звон. Это были миллионы комаров и мошки, вылупившейся после паводка. Гнус висел серыми тучами, забиваясь в нос и глаза.

— Спасу нет! Сожрут живьем! — Отплевывался Федор, отмахиваясь веткой кедра, стоя по пояс в ледяной, обжигающей воде ручья.

Мы разбили стан в узкой, зажатой скалами пади. Шалаши из лапника да растянутые брезентовые тенты.

Работа была адской. Сначала кайлами вскрывали «торфа», мертвый слой пустой породы. Затем начиналась промывка «песков». Я часами черпал лопатой донный гравий в деревянный лоток, вытряхивая гальку и ритмично вращая его, чтобы вымыть легкую глину. Золото должно было оседать на дне.

К концу первого дня мы намыли лишь несколько крошечных, жалких песчинок.

— Тьфу ты! Спину сорвал за три копейки, — сплюнул Терентьев, падая вечером у костра.

Я, как главный по котлам, сварил крутой, густой казачий кулеш. Растопил сало, обжарил дикий лук, засыпал пшено и щедро сдобрил китайским красным перцем, от которого прошибал пот.

— Жри, Вань. Завтра пойдем глубже. Золото не дурак, оно под глиной прячется, — сказал я, протягивая ему деревянную миску огненного варева.

На пятый день каторжного труда удача наконец-то показала нам свое желтое лицо.

— Митя… глянь! — Сипло позвал Федька, не разгибая спины.

В его деревянном лотке, среди черного шлиха, тускло, маслянисто поблескивали три «таракана», увесистых самородка размером с лесной орех. И россыпь крупных золотин.

— Жила! — Завопил я.

С этого момента началась настоящая лихорадка. Усталость и мошка были забыты. Глаза казаков горели алчным огнем. Мы соорудили из деревянных бочек желоба-проходнушки, устлав дно грубым сукном. Река начала отдавать сокровища. Мы забыли про отдых, перебрасываясь лишь обрывистыми фразами.

Но тайга никогда не дает ничего просто так. У золота есть своя кровавая цена, и мы, опьяненные металлом, совершили главную ошибку… расслабились.

Это случилось под вечер, когда солнце уже цеплялось за макушки пихт.

Я отлучился к стану, чтобы раздуть угли. Умка, пришедшая из лагеря с припасами, сидела на валуне и деловито чистила свежую рыбу. Подросший Барс бродил по кромке леса.

Внезапно тигренок замер. Шерсть на его хребте встала дыбом. Он не зарычал, а как-то странно, захлебываясь и пятясь ко мне, зашипел.

Умка бросила нож. Девушка мгновенно скатилась с камня, прижавшись животом к земле, и беззвучно указала рукой в сторону густого кедрового стланика, нависающего над ручьем.

Я посмотрел туда и похолодел.

Это были не звери. Из зарослей, абсолютно бесшумно, как призраки, на каменистый берег выскользнули люди. Около полудюжины. В грязных, перемазанных сажей стеганых куртках, с красными повязками на лбах и рукавах.

Глава 17

Хунхузы. Совсем не такие, как многочисленная орда, что мы отравили зимой. Это были опасные лесные бродяги, выслеживающие по тайге старателей. И они обнаружили наш лагерь.

Хуже всего было то, что Гаврила Семенович и Терентьев, согнувшиеся в три погибели над промывочным желобом, были увлечены работой и ничего не слышали в шуме воды.

Их заряженные штуцера одиноко стояли в пятнадцати шагах, прислоненные к стволу старой сосны.

Один из хунхузов, бандит с с несколькими шрамами на лице, сделал бесшумный прыжок. Он вскинул над склоненной широкой спиной Гаврилы Семеновича хищно сверкнувший в лучах заката дао. Еще мгновение — и голова урядника скатится прямо в золотоносный желоб.

Мой револьвер лежал в походном мешке у палатки. У меня в руках была только тяжелая деревянная поварская ложка-веселка, а до бандитов было добрых тридцать шагов. И ни у кого из наших не было шанса успеть к ружьям.

Непросто метнуть ложку с такого расстояния, но у меня вышло. Сделав широкий замах, я отправил по дуге увесистый кусок дерева. Веселка, вращаясь, ударила хунхуза по руке с саблей. Совершенно опешивший от внезапного удара, бандит не выпустил оружия, но момент для тайной атаки был упущен. Урядник посмотрел наверх и тут же сдернул неприятеля с возвышенности. Навалившись всем своим весом, он опустил хунхуза головой в воду. Терентьев соображал чуть дольше, но и он не сплоховал: принял удар другого бандита на подвернувшееся под руку ведро с мокрым песком. Противники все еще могли одолеть нас числом и я метнулся к оружию.

Атакующие не ожидали столь яростного отпора от, как они думали, старателей и на несколько секунд потерялись, но тут же попытались окружить Гаврилу Семеновича, который еще держал противника в воде. Два выстрела грохнули почти одновременно. Иван и я добежали до штуцеров. Один хунхуз закричал и схватился за ногу, а другой замертво рухнул в воду.

— Гаврила, кончай с ним, — закричал Терентьев. Урядник ткнул кулаком под воду в сторону головы хунхуза, и, подхватив дао, стал осторожно отступать к нам.

Противники, настроившись на легкую поживу, но потерявшие половину своих, рванули в глубину леса изо всех сил.