Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 44

Умка подбежала ко мне и прошептала:

— Железный человек, надо возвращаться в лагерь. Красные пираты малой ватагой не ходят. Разведчики это были, они к своим выйдут и с сильным отрядом вернутся. Не добыть здесь больше золота!

Собирались мы второпях, взяв из палатки только оружие, еду и собранное золото. Путь назад был напряженным. Мы шли, ежесекундно ожидая засады, не разводя костров и сжимая штуцера до побеления костяшек.

Но когда мы, измотанные, поднялись на сопки, с которых можно было увидеть наш родной частокол, то замерли как вкопанные.

Острог гудел, как улей перед роением. Ворота распахнуты настежь. На плаце, поднимая пыль, толпились люди — не казаки и не бородачи-старообрядцы.

Двор гарнизона был забит крестьянскими телегами с наваленным в них добром. То там, то здесь вспыхивали цветастые бабьи юбки, кричали младенцы, мычали коровы. Временами к этому добавлялась звонкая отчаянная брань с сильным рязанским говором. В центре плаца схватившегося за голову сотника Травина осаждала плотная толпа мужиков в крестьянских армяках и лаптях.

— Чего это там? — ошарашенно протянул Федор, опуская ружье. — Кто это?

— Переселенцы. Муравьев же обещал крестьян прислать до посевной, чтоб гарнизон на самообеспечение посадить. — мрачно процедил Гаврила Семенович. — На барже пришли. Милютин тогда всех гонял, никому до них дела и не было.

— А почему они все в частокол набились, как сельди в бочку? Им же землю вниз по течению определили…

Мы спустились с сопки и протиснулись в ворота. Гвалт стоял невообразимый. На нас, живших неделю в глухой тайге, крестьяне смотрели с большой опаской, отходя поодаль.

— Травин! Михаил Глебович! — прорвался сквозь толпу Гаврила Семенович. — Кто сюда табор привел? Почему телеги внутрь завели⁈

Травин поднял на нас ввалившиеся от недосыпа глаза. Он выглядел так, будто сам все это время тоже отбивался от хунхузов голыми руками.

— Гаврила, Жданов… Вернулись. Слава Богу, — выдохнул сотник, вытирая пот со лба. Затем он обреченно указал на толпу крестьян. — А это, братцы, беда почище китайских пушек и столичных ревизоров.

К нам протолкался крепкий рыжебородый мужик в хорошем суконном кафтане. Видимо, староста переселенцев.

— Ваше благородие, защиты просим! Мы теперь за частокол ни ногой! — закричал он, потрясая в воздухе зажатой шапкой. — Нас государь-император на вольные земли отправлял пшеницу сеять. А земля-то не пустая!

— Да что случилось-то? — нахмурился я. — Почва там нормальная, потоп сошел.

— Да пес с ней, вскопаем-вспашем! — рыжий староста повернулся ко мне, приняв меня за такого же начальника как Травин. — Мы добрались, разгрузились. Чуток деревьев свалили на доски, да пни пожгли. А из леса на нас как выскочат дикари! Как лешие, ей богу! В шкурах, лица размалеваны. Ничего не говорили, не кричали, сразу из луков бить начали! Двух коней положили, телегу с посевом опрокинули, мужику Власу плечо пропороли!

Внутри меня все похолодело.

— Где рубить начали? — резко спросил я, выступая вперед. — На стрелке? Там, где быстрая река в мутную воду впадает, там еще берег высоко вздымается?

— Там, да, там. Землемер в Иркутске мне объяснил, да нарисовал, чтобы я понял и остальным рассказал. Хорошая, мол, там земля, родящая! — закивал староста. — И лес рядом знатный стоял, пихты да дубы!

Скверно дело, очень скверно. Я переглянулся с Гаврилой Семеновичем, урядник тоже понял.

Столичные и иркутские чиновники, никогда не бывавшие на Амуре, распределили переселенцам наделы, смотря лишь на ровный рельеф. Но широкая стрелка у слияния рек не могла быть пустой землей. Это важное место для здешних племен: орочей, гольдов и манегиров. Сюда они испокон веку приходили на лето, чтобы бить калугу на мелководье, заодно шла большая торговля. А в рощах под теми самыми вековыми дубами стояли их родовые тотемы-сэвэны. Местные племена, с которыми мы всю долгую зиму выстраивали хрупкий мир… И теперь на их землю пришли чужаки с какими-то нелепыми бумагами, осквернили священное место, топорами и огнем без разбору уничтожая рощу на корню.

— Сотник, давай солдат! Прикажи пушки выкатывать! Перебейте дикарей, они же житья нам не дадут. — не унимался староста.

Травин, слышавший все это не в первый раз, сжал кулаки так, что затрещала кожа на перчатках.

Не защитим крестьян — Муравьев отдаст нас под трибунал отправит за срыв государственной колонизации. Местных прогоним, так тайга вспыхнет. Мы-то здесь год, а они всю жизнь по лесам ходят. Перережут нам снабжение, прикопают ручьи и все: ни мы, ни уж тем более поселенцы долго не протянут. В лоб бить не станут, так по одному вырежут.

Слепая бумажная бюрократия столкнула нас лбами с нашими соседями, поставив фронтир на грань беспощадной резни. И расхлебывать эту кашу предстояло нам.

— Пушки ему выкатывай, — мрачно процедил Гаврила Семенович, сплевывая под сапоги рыжему старосте. — Ты, брат, тайгу не видел, в тайге не жил. От пушек рысь ухом не поведет, а вот осиное гнездо разворотишь знатно.

Травин поднял руку, призывая к тишине. Гвалт на плацу немного стих.

— Не надо пушек, — отрезал сотник. — И солдат на местных не поведу. У меня люди из-под лихорадки только встали, а теперь вашими усилиями мы и вовсе можем без провианта остаться.

— Так что ж нам, ваше благородие, помирать прикажете⁈ — взвыла из толпы дородная баба. — Мы казенные люди! Нас сам батюшка-царь прислал!

— Царь в Петербурге, а вы на Амуре! — отрезал Травин. — Значит так. До разрешения спора всем сидеть в остроге. Ночевать в телегах да сараях. За частокол носа не высовывать!

— Архип! — на зов Травина из толпы старообрядцев вышел бородатый староста, хмуро оглядывая приезжих «никонианцев». — Тесни своих. Баб с младенцами размести по избам, выдай хлеба из общего котла.

— Выдам, Михаил Глебович. Только нашим не всем понравится, — проворчал старовер, но спорить не стал. За частокол он не ходил, но понимал наши тревоги и угрозу таежной осады.

Травин повернулся к нам.

— Гаврила, Жданов. Ко мне в «канцелярию». Живо.

Мы сидели в спертом воздухе кабинета. Травин нервно раскуривал трубку.

— Я Муравьеву рапорт отправлю, конечно, — начал он, выпуская густой дым. — Напишу про слепых землемеров. Но пока до Иркутска доберутся, пока ответ придет… это месяц, а то и два. Сеять-то сейчас надобно. Да и не прокормим мы их в остроге.

— Выгнать их на другой участок? — предложил Терентьев, прижимая ко лбу мокрую тряпку. — Ниже по течению полно места. Дать им земли у подножия сопок, там и гнуса поменьше, и местные беспокоить не станут.

— Не все так просто, Иван, — покачал головой Гаврила Семенович. — Крестьянин упертый. Ему в бумаге с гербом нарисовано «селиться на стрелке рек», он там и будет селиться. Для него бумажка с подписью главнее любой стрелы в заднице. Силой их погоним и разговоры пойдут, что казаки лучшие государевы земли себе взяли.

— Местные просто так не уступят, — вставил я. — Они там сэвэны от века ставили. Таких делов поселенцы натворили…

Травин тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

— Митя. Зиму мы пережили, потому что ты с этими их старейшинами, с духами этими… общий язык нашел. И сейчас очень нужна твоя дипломатия.

— Вы предлагаете мне с ними договориться?

— Приказываю, — Травин вперил в меня тяжелый взгляд. — Бери Дянгу, бери кого хочешь. Узнай, кто именно на крестьян пошел. Орочи это одно, хуже, если гольды или манегиры. Извинись за наших, золота предложи. Но сделай так, чтобы нашим пахать разрешили, чтобы крови больше не было.

Я кивнул. Задача была невыполнимой, но выбора не оставалось.

Через час я в чистой рубахе стоял у ворот. Со мной был верный Гришка, чью раненую руку заново перебинтовали, старый следопыт Дянгу и Умка. Барса пришлось запереть в землянке. Пугать Амбой разозленных защитников рощи было бы верхом глупости.

Мы шли пешком по свежепродавленной колее в сторону стрелки и ровной террасы на слиянии Зеи и Амура.