Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 49

На буксире за пароходом, на веслах и под парусами, шли десятки тяжелых транспортных барж, плашкоутов и длинных лодок-каюков. На палубах судов сновали люди в темно-зеленых мундирах. Солнце отражалось в сотнях штыков и на отполированных бронзовых стволах полевых пушек. В нескольких баржах везли лошадей, которые тревожно заржали, увидев близкий берег.

Это был исторический Амурский сплав. Губернатор Восточной Сибири перебрасывал на восточные рубежи Отечества целую армию.

Когда «Аргунь» пришвартовалась к нашей все еще скромной пристани, над рекой повисла звенящая тишина. Сходни с грохотом рухнули на скрипнувшие бревна.

Первым на берег ступил человек, чье имя в Сибири произносили с благоговением. Генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьев: невысокий и сухощавый, с пронзительными умными глазами на подвижном лице. Он двигался с невероятной энергией, всегда требовавшей выхода. За ним следовали штабные офицеры в безупречных мундирах, но генерал не обращал на них внимания.

Сотник Травин, вытянувшись во фрунт так, что пуговицы на его старом мундире едва не стрельнули вперед, отдал честь.

— Ваше Высокопревосходительство! Начальник Усть-Зейского поста сотник Травин! Гарнизон вверенного мне острога…

— Вольно, сотник, вольно, — Муравьев отмахнулся, быстро оглядывая наши ряды, крепкий частокол со следами нескольких осад и достроенные избы. — Вижу, рапорты из Иркутска не врали об ужасах зимы. Людей потеряли?

— Так точно. От цинги, лихорадки и стычек с разбойниками — пятнадцать душ. Но припасы сберегли, крепость отстроили. С туземцами мир, богдойцы через реку не пойдут, переселенцы посажены на землю.

Муравьев удовлетворенно кивнул. Его цепкий взгляд скользнул по нашим обветренным лицам.

— Молодцы! Выстояли! И землицу русскую застолбили. Слышал я и про столичного ревизора Милютина, и про купеческий произвол… — генерал холодно улыбнулся. — Разберемся потом, не время сейчас бумагу марать. Золото намыли?

— Намыли, Ваше Высокопревосходительство, — отрапортовал Гаврила Семенович. — В казне два пуда и самородками и чистым песком лежат.

Штабные офицеры за спиной генерала переглянулись: целое состояние — даже по дворянским меркам — всего за пару недель? Но Муравьев даже не моргнул.

— Славно! Этим золотом расплатимся за закупку пороха и провианта у американских китобоев, — генерал-губернатор заложил руки за спину и обвел нас тяжелым взглядом. Ветер трепал полы его шинели. — Слушайте меня внимательно, амурцы! Пока вы тут с тайгой да медведями воевали, в мире большая кровь пролилась. Англия и Франция объявили Российской Империи войну!

Шеренга казаков дрогнула. По рядам пролетел глухой шепоток. Война! Одно дело шайки хунхузов гонять, совсем другое — биться с двумя сильнейшими армиями мира.

— Вражеская эскадра рыскает в Тихом океане, — чеканя каждое слово, продолжил Муравьев. Рокот его голоса перекрывал шум реки. — Их цель — напасть на Петропавловск-Камчатский, уничтожить порты и запереть устье Амура, отрезав Сибирь от моря! Весь Дальний Восток окажется под сапогом британской короны, если Петропавловск падет. А людей там мало — матросы да ваш брат-казак.

Я почувствовал как по спине пробежали ледяные муравьи. Британский ученый, разодранный тигром, приехал сюда не из научного любопытства! Пока наш бывший пленник искал золото и помогал богдойцам, тот мог картографировать реку для возможной интервенции вглубь Империи.

— Я веду на океан Четырнадцатый Сибирский линейный батальон, пушки и припасы, — Муравьев повернулся к Травину. — Сотник! Сейчас мне нужно два десятка лучших стрелков. Здоровых, выносливых, не обремененных семьями. Тот, кто не дрогнет, кто доказал, что может выжить в любых условиях. Они пойдут с нами до устья, а оттуда морем на выручку Петропавловску.

Травин побледнел, но его голос не дрогнул.

— Так точно. Гаврила Семенович! Отбери людей.

Урядник тяжело шагнул вперед и стал выкликать фамилии. Выбор был очевиден. Из строя шагнули те, с кем я мерз в снегах и спина к спине отбивался от неприятелей.

— Терентьев Иван. Уваров Федор. Жданов Дмитрий. Григорий…

Я сделал шаг вперед. Мое сердце колотилось где-то в горле. Вся мирная жизнь, все планы по строительству хорошего трактира, своим посевам и поварам-ученикам — все это рухнуло в один момент. Империя призывала своих солдат — и мы должны были идти.

Травин подошел к генерал-губернатору и указал на меня. Муравьев подошел вплотную и смерил меня цепким взглядом.

— Сотник докладывает, что ты спас гарнизон от цинги и лихорадки, а на золотых приисках лично положил трех хунхузов. И что у тебя имеются британские нарезные винтовки, снятые со шпионов.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Мореплавание будет тяжелым. Болезни на кораблях косят матросов пуще ядер, — Муравьев смотрел мне прямо в глаза. — Пойдешь интендантом и старшим стрелком сводной роты. Вернешься живым — Будет тебе чин. Лично выпишу.

На сборы дали всего половину дня. Флотилия спешила, пока океан не закрыли туманы, а британские фрегаты не успели блокировать устье Амура.

Я бежал к своей землянке и внутри меня все сжималось от горечи. Я спасал казаков и местных, я выстроил быт, я привез сюда Умку…

Девушка стояла у печи, собирая мне холщовый вещмешок. Она укладывала еду, свертки с травами и чистые бинты. Руки двигались быстро и четко, но когда я зашел, она застыла, как статуя.

Слез на ее глазах не было. Такие девушки не станут плакать, провожая мужчин на войну. В ее аквамариновых глазах холодно плескалась глубокая тоска.

Я подошел и обнял ее. Крепко, до хруста в ребрах. Она опустила лицо в мое плечо, вдыхая смесь всех запахов, которым пропиталась моя одежда.

— Ты вернешься, железный человек, — прошептала она, крепко сжимая ткань моей рубахи. — Я не отдам тебя океану. Я попрошу духов воды сберечь твою большую лодку.

— Острог теперь безопасен. Травин не даст вас в обиду, — глухо сказал я, отпечатывая в памяти деталь ее лица. — Жди меня. И присматривай за этим кошаком.

Барс подошел к нам, толкнулся рыжей головой мне в бедро и глухо заворчал. Зверь понимал, что я надолго покидаю стаю.

Я взял с топчана свой смазанный и вычищенный до блеска трофейный штуцер Энфилда, проверил патронташ с особенными пулями, сунул револьвер за пояс. Поварской нож остается здесь, его место на бедре занял тяжелый казачий кинжал.

Двадцать отобранных амурцев стояли у пристани. Друзья прощались с ними по-мужски коротко. Гришка с наконец-то заживший рукой обнимал старика Архипа. Могучий Федя смотрел на острог и крестился.

Мы шагнули на шаткие сходни транспортной баржи, где уже теснились солдаты линейного батальона.

— Малый вперед! — донесся с капитанского мостика «Аргуни» усиленный рупором приказ.

Огромные плицы парохода опустились на воду, вспенивая мутный Амур. Буксирные канаты дрогнули, как огромные струны. Баржа медленно шла от берега.

Я стоял на корме, опираясь на шершавый фальшборт, и смотрел, как Усть-Зейский пост с его деревянными крышами, дымящимися трубами и фигуркой Умки на берегу становится все меньше и меньше, пока не скрылся за изгибом реки.

Впереди нас ждали две тысячи верст вниз по дикой реке, неспокойное Охотское море и англо-французские пушки. Время укрощения тайги закончилось. Мы уходили защищать Империю.

Минуло триста верст, пятьсот, тысяча. Амур, поначалу зажатый лесистыми сопками Хингана, с каждым днем ширился. Вода поменяла цвет с мутно-желтого на свинцово-серый. Берега разъехались так далеко, что в дождливую погоду с нашей баржи правого берега было уже не разглядеть. Великая река превращалась во внутреннее море.

Флотилия шла вереницей. Пароход «Аргунь» басил, волоча за собой самые тяжелые плашкоуты с пушками, а остальные баржи шли под парусами или на веслах.

Жизнь на палубе была спартанской. Пехота и наши амурские казаки теснились на холодных, пропахших дегтем и табаком досках. Спрятаться от пронизывающего речного ветра было негде, кроме как под натянутой парусиной.