Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 11

Свадьба Платонова во Владимире. Кирилл просил взять его с собой — настойчиво, с непривычным для него упрямством, приводил доводы: «дипломатический опыт», «расширение кругозора», «я наследник, мне положено присутствовать на таких мероприятиях». Потёмкин отказал, не вдаваясь в объяснения. Причина была проста: он не хотел, чтобы сын оказался в одном зале с Платоновым. Не хотел видеть, как Кирилл будет смотреть на владимирского наглеца — с восхищением, которое молодые люди испытывают к тем, кто делает то, что они сами хотели бы, но не решаются.

Произошёл разговор в полутьме. Потёмкин указал на зависимость четырёх территорий от технологических поставок, предложил посредничество в обход блокады. Второй отказ, столь же прямой, как и первый. А в конце беседы молодой князь, глядя в глаза, пообещал однажды явиться в Смоленский Бастион без приглашения, чтобы лично спросить за «мерзость» на полигоне «Чёрная Верста». Пообещал без гнева, с той будничной конкретностью, которая свойственна людям, привыкшим исполнять сказанное.

Потёмкин вернулся к столу и сел, машинально пригладив аккуратную бородку.

Если рассуждать здраво, Бастион в Гавриловом Посаде не создавал прямой угрозы Смоленску. Смоленск являлся медиацентром, его сила заключалась в контроле над информационными потоками, и Платонов на этот рынок со своей вшивой провинциальной газетёнкой не полезет. Военной угрозы тоже не просматривалось: тысяча километров между ними, разные сферы влияния. Платонов даже на свадьбу пригласил, подчёркивая готовность к нормальным отношениям. Демидовы и Яковлев воевали с ним и в итоге отступили, первые, правда, после загадочного инфаркта старого патриарха. Арсений Воронцов после гибели отца и брата пошёл на мировую, и его никто не тронул, а Германн Воронцов, родной брат Арсения, вместе с дочерью Полиной давно входили в ближний круг владимирского князя. Платонов был договороспособен. С ним в теории можно было найти общий язык.

В теории.

Илларион Фаддеевич налил воды из графина и сделал глоток. Следовало признать то, от чего он отворачивался последние месяцы. Конфликт с Платоновым давно перерос из делового противостояния в нечто личное. Владимирский выскочка посмел отказаться от роли, которую Потёмкин ему отвёл, и отказался не единожды, а дважды. Посмел претендовать не на место талантливого протеже, а на место игрока. А потом на свадьбе, глядя в глаза человеку, чей род правил Смоленском веками, пообещал прийти и «спросить с него за эту мерзость». Как спрашивают с зарвавшегося боярина, с проворовавшегося управляющего, с провинившегося подчинённого, которого вызвали на ковёр.

Сам факт того, что кто-то заявил о праве спросить с Потёмкина, означал, что этот кто-то считает себя вправе требовать ответа. А право требовать ответа принадлежит тому, кто стоит выше. Не равному, не партнёру, не соседу по политической карте. Тому, кто стоит над тобой и может позволить себе вершить суд. Платонов одной репликой, произнесённой за бокалом на собственной свадьбе, присвоил себе роль арбитра, а князя Смоленского определил в положение зависимого человека, обязанного держать ответ. Не пригрозил войной, не пообещал отомстить. Пообещал спросить. И в этой фразе звучало нечто куда более оскорбительное, чем прямая угроза, потому что угрожают равному, а спрашивают с нижестоящего.

Никто в Содружестве не стоял выше Иллариона Фаддеевича Потёмкина. Ни один князь, ни один глава Бастиона, ни один магнат. И уже точно не мальчишка, который два года назад сидел в глухой деревне на краю Пограничья, управляя дюжиной пьяных мужиков и стадом коров, а теперь вообразил себя фигурой, имеющей право решать судьбу князя Смоленского!

Нерационально? Безусловно. Потёмкин всю жизнь выстраивал репутацию человека, действующего исключительно из прагматизма, и, обнаружив в себе обычную злобу уязвлённого самолюбия, испытывал неприятное чувство, похожее на брезгливость к самому себе. Тем не менее Илларион Фаддеевич хотел видеть, как рассыпается в прах всё, что построил этот молодой наглец.

Была и вторая причина, более прозаичная. Враги Прохора Платонова имели свойство… покидать сцену. Сабуров, Терехов, Шереметьев, Щербатов. Четыре князя, вставшие на пути владимирского выскочки, и все сошли с дистанции в течение двух лет. Если позволить Платонову закончить строительство, накопить ресурсы и укрепить позиции, его обещание из риторической фигуры превратится в оперативный план. Устранять угрозу следовало до того, как она обретёт возможность материализоваться.

— Я принимаю ваше предложение, — произнёс Потёмкин в магофон, и голос его прозвучал ровно, деловито. Так, как звучал всегда, когда он санкционировал решения, последствия которых предпочитал формулировать обтекаемо.

Жребий брошен, как говорил Цезарь.

— Весьма благоразумный подход, Илларион Фаддеевич, — ответил собеседник. — Я направлю к вам доверенного человека в течение недели. Он изложит механику и согласует детали. Подготовьте всё, чем располагаете по вашему… полигону. Результаты ваших исследований окажутся весьма кстати.

— С радостью.

— И ещё одно, — голос собеседника чуть понизился. — В этот раз обойдёмся без лишних посредников. Чем короче цепочка, тем меньше вероятность обнаружить в ней слабое звено.

Связь оборвалась.

Потёмкин сидел неподвижно, глядя на погасший экран магофона. В коридоре за дверью кабинета послышались шаги и приглушённый стук — Кирилл вернулся. Поздно, как обычно. Наверняка опять просидел весь вечер где-нибудь с однокурсниками из той самой экспериментальной программы для простолюдинов. Надо будет поговорить с ним об этом. Завтра. Или на следующей неделе.

В Угрюм я вернулся поздно ночью. Особняк спал, но всё же встретил меня запахом, которого я не ожидал. Что-то сладковатое, тёплое, просочившееся из кухни в прихожую и дальше, в коридор. Я устало расшнуровал ботинки, передал верхнюю одежду молчаливому слуге, который безуспешно пытался скрыть зевоту, и прислушался. В доме стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине и тихим звяканьем посуды где-то впереди.

— Княгиня на кухне, — тактично заметил слуга.

С удивлением качнув головой, я проследовал туда.

На столе, застеленном скатертью, стояла тарелка. Рядом с ней лежал нож, вилка и кружка, наполненная чем-то тёмным. Чай, судя по запаху. А на тарелке покоился кусок пирога, ещё тёплый, с поплывшей корочкой золотисто-коричневого цвета. Явно не результат трудов кухарок, которые готовили на весь особняк. Слишком неровный край, слишком неаккуратная нарезка, и форма самого куска выдавала руку, не привыкшую к выпечке.

Ярослава сидела в кресле у окна, вытянув ноги, под поясницей покоилась подушка. Рыжие волосы, распущенные по плечам, падали на лицо, и она привычно убирала прядь за ухо, не отрываясь от чтения. Домашнее платье, просторное в талии, не могло скрыть порядком округлившийся живот. На тыльной стороне ладони белело пятнышко муки, которое супруга, судя по всему, не заметила. Увидев меня, она отложила бумаги и кивнула на тарелку.

— Ешь, пока не остыло, — голос её звучал ровно, будто происходящее сейчас было самым обычным делом.

Я посмотрел на пирог, потом на неё.

— Ты готовила? — удивление проскочило в моём голосе.

— Нет, домовой расстарался! — с ехидцей отозвалась Засекина. — Яблочный. Садись.

Удобно устроившись, я взял вилку и отломил кусок. Корочка сверху хрустнула, тесто поддалось. Внутри обнаружились тонко нарезанные яблоки с корицей и сахаром, пропитавшие мякиш кисло-сладким соком. Прожевав, я обнаружил две вещи одновременно. Снизу пирог ощутимо подгорел: тесто на донышке было жёстким, тёмным, с характерным привкусом угля, который не перебивала никакая корица. А середина, наоборот, осталась сыроватой, рыхлой, не пропёкшейся до конца, и яблочная начинка в этом месте расползалась, не держа форму.

Не выдав себя ни словом, ни жестом, я отломил второй кусок и отправил его следом за первым.