Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 41

Дракон сел за стенами монастыря, опустившись на заваленную телами Бздыхов землю с осторожностью, которую я от него не ожидал. Каменная туша коснулась земли мягко, почти нежно, потому что «скакун» знал, что всадник на его спине едва держится. Я спешился тяжело, придерживая левый бок, и земля покачнулась под ногами.

Первым делом я достал из седельной сумки две фляги и вручил его фельдшеру Стрельцов и целителю Ордена, отыскав их в лазарете.

— Мёртвая и Живая вода, — произнёс я. — Полный комплект. Начните с тех, кого обычная магия уже не спасёт.

Целитель посмотрел на ёмкости, потом на меня, и его глаза расширились. Он знал, сколько стоят эти Реликты и насколько они были редки. Фельдшер Стрельцов вытянулся по стойке смирно и взял фляжки обеими руками, как святыню.

Мёртвая вода спасла многих из тех, кого уже списали. Дитриха фон Ланцберга, отравленного миазмами Жнеца, с разъеденными лёгкими и горлом, со сломанными рёбрами и пустым резервом. Редчайшая субстанция остановила распад тканей, срастила переломы и погрузила маршала в глубокий восстановительный сон. Герхарда фон Зиверта, с обломком хитиновой конечности в животе и землистым лицом человека, потерявшего слишком много крови. Мёртвая вода свернула кровь, закрыла рану, стабилизировала. Через час Живая вода вернула обоих в сознание.

Рассвет застал нас на стенах монастыря.

Я стоял на галерее, опираясь на зубец стены, потому что стоять прямо было больно. Рядом находился Дитрих. Маршал выглядел относительно неплохо, учитывая всё случившееся. Живая вода подняла его на ноги, вернув силы и цвет лица.

Пространство перед монастырём было чёрным и выжженным, усыпанным телами. Тысячи трупов, слипшихся в сплошной ковёр из хитина, некротической плоти и спёкшейся земли. За полем темнел лес, из которого пришла волна. За лесом — горизонт, на котором полоска неба светлела от тёмно-синего к серому, от серого к розовому. Первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, и кроны загорелись золотом. Где-то в лесу запела птица, одинокая, неуверенная, как будто проверяла, закончился ли кошмар.

— Почему?.. — спросил Дитрих, не поворачивая головы.

Я знал, о чём он спрашивал. Мёртвая и Живая вода стоила целое состояние и была практически невосполнимой. Я мог потратить её на себя. Мог оставить про запас. Мог продать за сумму, на которую содержат армию.

— Потому что вы мои люди, — ответил я. — И вы это заслужили.

Дитрих ничего не сказал. Повернул голову, посмотрел на меня. Карие глаза, в которых обычно жила тень насмешки, были пусты и тихи. Губы маршала дрогнули, и он кивнул. Один раз, коротко, после чего отвернулся к горизонту.

Больше ни один из нас не произнёс ни слова. Солнце поднималось, заливая светом поле мёртвых, и этого было достаточно.

— Ваша Светлость… — оторвал меня от мыслей голос подошедшего комтура фон Зиверта.

— Да? — поворачиваясь, к саксонцу, спросил я.

Тот пожевал губами и произнёс:

— Не знаю, правда это или нет, но один из послушников клянётся, что ночью до нападения Бездушных слышал шум вертолёта.

— Вот как?..

Глава 13

Послушник оказался молодым парнем лет двадцати, щуплым, с нервными движениями и глазами, которые постоянно метались по сторонам. Талант у него был редкий: усиление органов восприятия. Слух, зрение, обоняние работали в несколько раз острее обычного, и именно поэтому он услышал то, чего не услышал никто другой. Вертолёт. Низкий рокот винтов над лесом, задолго до того, как первые Трухляки вышли из-за деревьев. Я расспросил его подробно, уточнил время, направление, продолжительность звука. Парень отвечал уверенно, не путался, не додумывал. Звук шёл с северо-востока, длился около трёх минут, затем стих. Вертолёт сел или улетел дальше, определить он не мог.

Я отпустил паренька и несколько минут стоял на галерее, глядя на лес за стенами. Вертолёт перед Гоном. В глухом Пограничье, где ближайшая вертолётная площадка находилась в Угрюме, а следующая за ней в Москве. Кто-то прилетел в этот лес незадолго до того, как тысячи тварей двинулись на монастырь и острог. Совпадение? Не думаю.

К этому времени к монастырю подтянулись силы из Гаврилова Посада. Армейские фельдшеры и целители рассыпались по лазарету и дворам, помогая раненым рыцарям. Фон Брандт встретил их у ворот и охотно указал, где требуется первичная помощь.

Я нашёл Федота у северной стены, где гвардейцы разбирали снаряжение после ночного марша.

— Мне нужна разведка, — сказал я, подозвав к себе командира гвардии. — Двадцать километров от монастыря во все стороны, с упором на северо-восток. Оттуда шла волна. Ищите всё необычное: следы людей, техники, магии, артефактов. Обломки, гарь, воронки, примятую траву, колеи от шасси. Что-то привело сюда тысячи Бездушных, и это что-то должно было оставить физический след.

Федот кивнул и ушёл собирать людей.

Отдельно я связался со Скальдом. Ворон-фамильяр кружил над монастырём, лениво планируя в утренних потоках, и мой мысленный приказ заставил его встрепенуться. Я задал маршрут: расширяющиеся спирали от монастыря на северо-восток. Скальд покрывал территорию с воздуха быстрее любого пешего разведчика, а его глаза замечали детали, которые человек на земле пропустил бы.

Пернатый транслировал в ответ мысленный образ: дохлый ворон, лежащий посреди леса лапками кверху, а рядом табличка «Умер от усталости, потому что хозяин не умеет ценить кадры». Я послал ему образ горсти солёных орешков и кристаллов Эссенции. Ворон помедлил, взвешивая предложение, и нехотя развернулся к лесу, отправив на прощание: «Ладно. Если сдохну, похорони с орешками».

Пока ворон искал, я решил потратить время на то, что нельзя было откладывать.

Двор монастыря у часовни был залит утренним светом. Два длинных ряда тел лежали на каменных плитах, выложенные аккуратно, плечом к плечу, накрытые орденскими плащами. Белая ткань с серебряным крестом укрывала каждого павшего одинаково, и я не сразу понял, почему ряды выглядят иначе, чем я ожидал. Рыцари и Стрельцы лежали вперемешку, так, как стояли на стенах, а не разделённые на своих и чужих. Я спросил об этом Дитриха, шагавшего рядом.

— Мои люди сами накрыли Стрельцов плащами, — ответил маршал, не замедляя шага. — Без приказа.

Я промолчал. Слова здесь были лишними. Из случившегося несчастья родилось хоть что-то хорошее, после пережитого и рыцари, и Стрельцы почувствовали себя единым боевым братством.

Мы шли вдоль рядов, и рана в груди тянула при каждом вдохе тупой, навязчивой болью. Светов залечил её достаточно, и этого хватало, чтобы стоять на ногах и говорить, но каждый глубокий вдох напоминал о стилете, пробившем лёгкое несколько часов назад. Дитрих, напротив, выглядел отменно. Мёртвая и Живая вода сделала своё дело: лицо маршала обрело здоровый цвет, движения были уверенными.

Я останавливался у каждого тела. Маршал называл имена рыцарей, запинаясь лишь на тех, кого знал недостаточно хорошо. На Стрельцах он молчал, и тогда я запоминал лицо, чтобы позже сверить со списком. Каждое имя я складывал в память, как складывал всю жизнь, в обеих жизнях. Каждое имя становилось долгом, который мёртвые предъявить уже не в состоянии, а значит, помнить за них обязан я.

Когда мы дошли до конца второго ряда, я остановился и повернулся к Дитриху.

— В Угрюме стоит каменная стела. На ней высечены имена всех, кто погиб, служа мне, с того времени, когда Угрюм был ещё мелким острогом на краю леса. Охотники, дружинники, Стрельцы, гвардейцы. Имена рыцарей и Стрельцов, павших при обороне монастыря, будут выбиты на ней. Все, без разделения на своих и чужих.

Дитрих прошёл несколько шагов молча. Потом негромко произнёс:

— Зиглера первым. Хенрик это заслужил.

Я кивнул.

Обход закончился, но мы не ушли. Каменная скамья у стены часовни оказалась единственным местом во всём монастыре, где можно было сесть и не мешать людям, которые работали вокруг. Раненых перевязывали, геоманты формировали временные заплатки в проломах, закрывая каменные трещины свежей породой. Фельдшеры несли носилки к лазарету, сержанты считали боеприпасы, кто-то волок бочку с водой к южной стене. Жизнь продолжалась, грубая и деловитая, как всегда бывает после сражения. У скамьи было тихо.