Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 42

— Расскажи мне о Зиглере, — попросил я.

Мне было важно знать о человеке, чьё имя первым появится на стеле.

Дитрих прислонился спиной к стене часовни и какое-то время молчал, разглядывая носки собственных сапог.

— Когда я с ним познакомился, мы были молодыми послушниками, но уже тогда он считался довольно сильным криомантом. Правда, с одной бросавшейся в глаза слабостью: зависимость от соматических компонентов. Хенрик не мог колдовать без размашистых жестов руками, и некоторые братья его за это высмеивали. Он годами пытался избавиться от этой привычки и так и не смог. Вчера, когда Стрига сломала ему руку, он за полчаса придумал, как колдовать без неё. Придумал вращающийся ледяной диск. Ему понадобилось увечье, чтобы найти то, что он искал двадцать лет.

Маршал усмехнулся, и усмешка получилась горькой.

— Хенрик рисовал. Углём, на обрывках пергамента, на полях церковных книг, за что капеллан его недолюбливал. Портреты. Лица людей, которых видел в тот день. Рыцарей, послушников, крестьян из окрестных деревень. У него была привычка садиться в углу трапезной после ужина и зарисовывать тех, кто ему запоминался. Получалось на удивление точно, хотя он никогда не учился. Большую часть рисунков он сжигал наутро, потому что считал это занятие недостойным рыцаря. Некоторые я успевал забрать раньше.

Дитрих помолчал, разглядывая трещины в каменных плитах двора.

— Одного рисунка он не сжёг. Мальца лет пятнадцати, который приносил молоко к воротам Бастиона каждый четверг. Хенрик прикрепил набросок к стене кельи и не снимал, пока пергамент не пожелтел и не рассыпался от старости. Я спросил его однажды, почему именно этот мальчишка. Он ответил, что тот похож на его младшего брата, которого он видел в последний раз, когда ему было одиннадцать.

Я слушал, не перебивая.

— Ещё он не выносил тишины, — продолжил Дитрих. — Странное качество для монаха-рыцаря, живущего в монастыре, где молчание считается добродетелью. Хенрик всегда что-нибудь бормотал. Считал шаги, когда шёл по коридору. Насвистывал одну и ту же мелодию, фальшиво, когда чистил оружие. Когда его просили замолчать, он замолкал и начинал постукивать пальцами по столу, по бедру, по рукояти меча. Я как-то спросил его об этом. Он сказал, что в тишине ему слышится голос отца, объясняющий вербовщику Ордена, что мальчик здоровый, крепкий и стоит своих денег. Что он будет работать прилежно и не доставит проблем. Хенрик помнил каждое слово того разговора и не мог его забыть. Поэтому он заполнял тишину чем придётся.

Я слушал, вспоминая лица людей, которых терял сам. Их было много. Слишком много для одной жизни. А у меня было две.

Когда собеседник закончил, я спросил:

— Получается, твоего товарища продали в Орден. А ты сам, как сюда попал?

Дитрих повернул голову и посмотрел на меня. Карие глаза, в которых обычно жила тень насмешки, сейчас были непривычно открытыми. Маршал, который умел подбирать ключ к каждому собеседнику с хирургической точностью, сейчас должен был говорить о себе, и это давалось ему с видимым трудом. Он открыл рот, закрыл, потёр подбородок и, наконец, заговорил совсем не о том, о чём я просил.

— Один из моих комтуров вчера сказал мне, что вы нас бросили, — произнёс он ровным голосом. — Что пошли спасать свой город, а мы покупаем время своими жизнями. Я ему не поверил, но всё же позволил себе усомниться.

Фон Ланцберг замолчал, глядя на ряды тел у часовни.

— Это было недопустимо. Я действительно мог ошибиться в оценке. Вы могли и не прийти, это было бы рациональным решением. Пожертвовать шестью сотнями бывших врагов ради сохранения Бастиона и города. Стратегически обоснованный выбор, и я не имел бы права вас за него упрекнуть. Проблема в том, что я позволил сомнению разъесть уверенность в тот самый момент, когда она была единственным, что удерживало людей на стенах. Если маршал сомневается, рыцари это чувствуют.

Я ответил прямо, потому что Дитрих не уважал людей, которые юлят.

— Наша колонна шла от Суздаля. Дорога была забита тварями, каждый километр приходилось пробиваться с боем. Потом острог оказался в осаде, два Жнеца, пришлось зачищать. Потом вот это, — я показал на перевязанную грудь. — Покушение. Служанка с аркалиевым стилетом. Молчанов погиб, закрыв меня собой. Я не мог уйти, не убедившись, что тыл в безопасности.

Дитрих выслушал молча. Принял. Не стал извиняться повторно, потому что один раз было достаточно. Мне нравилась эта черта.

— Откуда у тебя привычка во всём сомневаться? — спросил я, потому что мне было интересно.

Взгляд маршала скользнул вправо, к стене, где стоял прислонённый к камню фламберг Конрада фон Штауфена. Серебристо-синий клинок с волнистым лезвием, по которому изредка пробегали электрические разряды. Оружие мёртвого Гранд-Командора.

— Мой отец верил в то же, во что верил Конрад, — неожиданно начал маршал. — Генрих фон Ланцберг. Мелкий ливонский барон из-под Цесиса. Болотистая земля, покосившееся поместье с протекающей крышей и сто двадцать душ арендаторов.

Дитрих произнёс это без горечи, констатируя факт.

— Для отца бедность была доказательством чистоты. Мы жили без продукции Бастионов, как жили предки. Никакой современной техники, только магия, земля и руки. Он был убеждённым сторонником доктрины сдерживания. Не потому, что изучил вопрос, а потому что верил в неё всем сердцем. Для него это было равнозначно вере в бога, и подвергать сомнению одно означало подвергать сомнению другое. Хозяйство при этом велось чудовищно. Земля была дрянная, неурожаи частые, арендаторы платили едой, потому что денег у них не было. Отец был лишь немного богаче тех, кто на него работал.

Дитрих помолчал, собираясь с мыслями.

— У одного из арендаторов была дочь. Эльза. Мне было тринадцать, ей двенадцать. Обычная детская история. Мы бегали по лугам, ловили лягушек в канавах, и к тому возрасту, когда мальчишки начинают краснеть, я краснел при виде неё. Она была простолюдинкой, без капли магии. Для моего отца это было хуже, чем если бы я привёл домой Стригу.

Маршал чуть улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.

— Дело было даже не в том, что у него имелся большой выбор невест для единственного наследника. Откуда бы ему взяться, при нашем достатке? Дело было в принципе. Сын барона, наследник, пусть крохотного, но баронства, не должен «разменивать кровь на грязь». Его слова. Отец не стал ругаться и не стал запрещать. Он просто ускорил то, что планировал давно: отдал меня в Орден. На три года раньше, чем собирался. Сказал: «Ты будешь стоять за правду, как стояли наши предки.» Я уехал. Она осталась.

Дитрих замолчал на несколько секунд, разглядывая трещины в каменных плитах двора.

— Пять лет в Ордене. Послушник, потом рыцарь. Письма от отца приходили регулярно. Сухие, наставительные, полные цитат из орденских текстов. О ней ни слова. Я не спрашивал из гордости и обиды. К семнадцати годам я почти забыл её лицо. Помнил только ощущение: солнечное тепло, колкая трава под босыми ступнями и запах болотной мяты.

Я лишь кивнул, показывая, что слушаю. Люди рассказывают такие вещи только тогда, когда готовы, и любое неосторожное слово ломает хрупкую воздушную конструкцию, которую они выстраивают из памяти.

— В восемнадцать я получил первый отпуск. Поехал домой. Обнаружил, что дальних хуторов на краю болот больше нет. Недавний Гон зацепил отцовские владения краем. Поместье уцелело, каменные стены, защитный барьер. Часть арендаторов — нет. Несколько семей, тридцать с лишним человек. Никакой техники, никаких двигателей и машин, ничего, что по доктрине должно было привлечь Бездушных. Жили так, как мечтал мой отец: чисто, просто, по заветам предков. Мертвы все, как один.

Собеседник повернулся ко мне. Лицо его оставалось спокойным, голос ровным, но в глубине чувствовалась застарелая боль, которую он почти научился не показывать. Явно рассказывал об этом не в первый раз, по крайней мере самому себе.

— Я спросил отца: «Как же так?». Он молчал долго, глядя в окно на болота. Потом сказал: «Они утратили веру. Кто-то из них, должно быть, тайком пользовался запрещённым. Иначе зачем бы тварям идти именно туда?»