Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина - Страница 30

И когда лифт поднимается на третий этаж, эта мысль уже кристаллизуется внутри, вытесняя смутные чувства: потеря невосполнима, но урок из неё должен быть извлечён. И контроль восстановлен. Полностью.

21 глава

Палата не похожа на больничную. Скорее, на номер в хорошем, но бездушном отеле: пастельные тона, бесшумный кондиционер, мягкий диван у стены. О больнице напоминают только детали-нарушители: прозрачная трубка капельницы, вползающая в вену на моей руке; стойкий запах дезинфекции — не просто хлорка, а что-то едкое, проникающее в самую глубину ноздрей; приглушённые за дверью шаги и переклички, как эхо из другого мира.

Я смотрю в окно на спокойное небо и пытаюсь не думать. Но мысли, липкие и навязчивые, ползут обратно к сегодняшнему утру. Пытаюсь проанализировать все события дня.

Проснулась от подступающей тошноты. Она преследовала меня уже несколько дней, тупая и фоновная, как шум в ушах. Я списывала её на нервы, на напряжение в семье, на тяжёлый воздух в этом доме. За завтраком ковыряла еду, глотая крошечные кусочки, — главное было не побежать с позором, давясь, в туалет при всех. Потом был сон, долгий и тяжёлый, будто тело пыталось укрыться от самого себя. Проснулась с ощущением полной опустошённости, будто кто-то выкачал из меня всю энергию насосом. Решила спуститься в библиотеку, за книгой, за любым занятием... И потом — пол. Резкая слабость в коленях, мир накренился, поплыл красками, и пол приблизился с пугающей скоростью.

Очнулась здесь. А рядом, на стуле возле кровати, сидела Рания. Лицо её было не встревоженным — оно было вымотанным, почти испуганным. Она взяла мою руку, сжала, её пальцы были холодными. Говорила о том, что я упала, что меня привезли, что всё будет хорошо. Но в её глазах стояла тень, тяжёлая и недобрая. Она что-то не договаривала. Каждое её слово висело в воздухе, окружённое гулким, невысказанным но. Ее молчание пугало, и я до сих пор пытаюсь его себе объяснить.

Слышу, как открывается дверь. Не стук, не скрип — сам факт нарушения границы моего хрупкого, стерильного пространства. Звук отдаётся в висках глухим ударом. Поворачиваю голову. В проёме — Эрен.

Он выглядит здесь абсолютно чуждо, инородным телом, внесенным в эту чистую белую реальность против его воли. От него даже на расстоянии веет не просто напряжением — плотным, почти осязаемым холодом, как от стальной плиты, долго пролежавшей в тени. Каждый его вдох, каждый малейший сдвиг плеча кажется неестественным, слишком контролируемым.

Хочется спрятаться. Не физически — инстинктивно стереться, стать прозрачной, слиться с простынями, лишь бы его взгляд, тяжёлый и сканирующий, не нащупывал на мне живого, уязвимого места. Не оценивал масштаб разрушения, которое он отчасти видит во мне.

Он приближается к кровати. Шаги бесшумны по мягкому полу, но я чувствую их тяжесть в груди. Теперь вижу детали, которые отпечатываются в сознании, как символы неизвестного алфавита: уголки его губ врезаны в кожу жёсткими, нисходящими чертами, будто скульптор высек их резцом, обозначив окончательную и бесповоротную форму — форму неодобрения, скорби или презрения? Непонятно. Челюсть напряжена до предела. Ощущение такое, будто он сдерживает в себе все, что рвется наружу против его воли. Но главное его глаза. В них полное отсутствие каких-либо эмоций. Он словно между собой и миром воздвиг глухую стену, которую невозможно пересечь.

Я пытаюсь прочесть его. Собираю эти знаки — сжатость, молчание, холод, — пытаюсь сложить их в понятную фразу. Но ощущение такое, будто пытаюсь разобрать надпись на доске, сделанную невидимыми чернилами. Я знаю, что там что-то написано. Знаю по неестественной скованности его плеч, по тому, как его пальцы, опущенные вдоль тела, слегка подрагивают, сжимаясь в тщетном порыве. Для меня эти чернила невидимы. Я вижу только чистую, пугающую своей пустотой поверхность, и эта нечитаемость хуже любой ясности. Хуже крика. Потому что в тишине сейчас между нами живёт всё, что не сказано, и всё, что я не могу увидеть.

Эрен не успевает ничего мне сказать, так как в палату шумно заходят врач и медсестра. Я сосредоточенно смотрю на вошедших, краем глаза замечаю, как Эрен пытается встать между мной и вошедшими, однако врач настолько уставший, что видимо ему все равно, кто перед ним.

— Ну что, Амина, — начал он, замирая между мной на кровати и застывшим мужем. — Обследование показало... К сожалению, беременность прервалась. Случился выкидыш.

Произнесенные слова не долетают до меня. Они будто отскакивают как от стены. Выкидыш. Звук этого слова странный, чужой. Я даже не сразу и не понимаю его смысл. Хмурюсь, смотрю на врача, он продолжает что-то мне говорить. Его голос звучит фоном: «...организм сильно истощён, вероятно, стресс, недостаток ресурсов... возможно, именно это стало причиной... нужно время на восстановление...»

Я в этот момент не смотрю на него. Я смотрю на Эрена. Он стоит неподвижно, но в нём скрыто бушует буря, которую держат под контролем. Все его мышцы натянуты, как струны. Челюсть сжата так, что, кажется, хрустнут зубы. Взгляд, который устремляет на врача, наполнен яростью, чистым, неразбавленным желанием стереть этого человека в порошок за его бесстрастные «возможно» и «к сожалению». Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как белеют костяшки. Он готов убить. Но он также видит — я это понимаю по едва заметному сужению его глаз — что этот уставший человек в халате просто шестерёнка в системе. Он не враг. Он — посланник безжалостной реальности. И эту реальность не разорвать голыми руками.

А потом гул в ушах стих, и слова врача обрушиваются на меня всей своей чудовищной тяжестью, как снежная лавина, неожиданно сошедшая с вершины гор.

Беременность.

Выкидыш.

Я... была беременна? И теперь... теперь нет?

Мир в палате «отельного номера» резко возвращается в фокус, но становится острым, как осколок. Каждая деталь впивается в сознание с болезненной чёткостью: завиток штукатурки на потолке, похожий на застывшее страдание; крошечное бурое пятно на бежевой занавеске; трещинка в стакане на тумбочке — тонкая, как волос, и неотвратимая. И на фоне этой гиперреальности — всепоглощающая, чёрная пустота внизу живота. Не боль. Отсутствие. Моё измождённое тело уже знало эту пустоту, но разум только что её осознал, и осознание бьёт, как обух по темени.

Эрен делает шаг вперёд. Он не просто заслоняет собой врача — он заполняет собой всё пространство между мной и этим холодным, констатирующим миром. Его плечи неестественно прямые, будто под его пиджаком спрятана стальная пластина, не позволяющая сгорбиться. Прежде чем он поворачивается к ним спиной, я ловлю в его глазах вспышку. Не ярости уже. Это что-то другое. Глубже, сырее. Неузнаваемая мука, мелькнувшая на секунду и тут же задавленная привычным самоконтролем. Лёгким, но не допускающим возражений кивком он указывает на дверь. Его рука в этом движении резкая, почти отрывистая. Слышу, как те обмениваются уставшими вздохами и, покорно шаркая, покидают палату.

Тишина после них оглушает.

Ком в горле раскалённый, он душит, мешает дышать. Мысль не складывается в целое, разбита на острые осколки. Вчера… жизнь… внутри… сейчас… пусто. Они режут изнутри. Чувствую себя ущербной. Сломанной вещью, которая не выполнила свою единственную функцию — не смогла удержать. Даже ту жизнь, что началась не по любви. Даже её.

Поворачиваю голову к окну. Смотрю на спокойное, безразличное небо. Оно не изменилось. Во всём этом кошмаре — только оно одно осталось прежним. И от этого ещё невыносимее.

Прислушиваюсь к себе. Не к мыслям, а к тому, что под ними. И чувствую, как внутри, на месте той пустоты, начинает разрастаться чёрная дыра. Она втягивает в себя всё: звуки, свет, способность чувствовать что-либо, кроме неё самой. Я падаю в неё. Беспомощно и бесконечно.

Хочется кричать. Крик собирается где-то в груди, клокочет в солнечном сплетении, поднимается… и застревает. Выдыхается тихим, сдавленным стоном. Мне просто тупо, физически, животно больно. И тут происходит нечто, на что у меня не хватает сил даже отреагировать.