Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина - Страница 31

Кровать подо мной чуть прогибается. Эрен садится на край. Неловко, будто эта мягкая поверхность для него — незнакомая, нестабильная почва. Его лицо всё так же высечено из гранита, но я вижу, как с усилием сглатывает. Как его пальцы, лежащие на коленях, сначала сжимаются в кулаки, белея в суставах, а потом с силой, почти насильственно разжимаются. Его движения деревянные, лишённые всякой естественной плавности, будто каждое мышце он отдаёт отдельный, трудный приказ.

Он не смотрит на меня. Лицо всё так же напряжено, профиль резок и беспощаден. Но его руки — эти большие, привыкшие к власти и контролю руки — осторожно, почти с нерешительностью, приподнимают меня.

Я обмякаю, как тряпичная кукла. Он не знает, как меня держать. Устраивает меня как-то криво, косо, так что моё плечо упирается ему в грудь, а голова бессильно падает. Его собственное тело при этом остаётся жёстким, неподатливым — он не прижимает меня, а скорее создаёт вокруг меня неустойчивый каркас. И затем… он обнимает меня. Это не объятие. Это жест. Неловкий, неумелый, будто он по инструкции собирает хрупкий механизм, боясь сломать. Одна его рука лежит у меня на спине, другая — чуть выше талии. И через мгновение его ладонь начинает двигаться. Слегка. Жёстко. Он гладит меня по спине, будто оттирая пятно или пытаясь успокоить испуганное животное. Ровными, механическими движениями вверх-вниз. Его дыхание у моего виска ровное, нарочито спокойное, но я чувствую, как бьётся его сердце — глухо, часто и сильно, как будто оно рвётся из его железной клетки.

И в этом деревянном, лишённом всякой нежности прикосновении — вся правда о нём. Человек, закованный в броню собственных принципов и холодного расчёта, совершенно не умеющий проявлять эмпатию. Для которого это простое человеческое утешение — настоящий подвиг, требующий преодоления самого себя.

Ледяная пустота внутри никуда не девается. Она по-прежнему там, огромная и чёрная. Но теперь её край чуть тронут этим неуклюжим теплом. От этой мысли что-то сжимается в груди уже не от одной только боли. Он рядом. Он, виновник и созидатель всего этого ада, не ушёл. Не оставил меня наедине с этим падением в ничто. Он здесь. Чужой. Неприступный. Но здесь.

Мы — чужие. Наши миры разделены пропастью непонимания, боли и расчёта. Но в этой тихой палате, где пахнет смертью надежд, он, сжавшись от собственной неумелости, держит меня. Его тело — это крепость, которую он на мгновение приоткрыл, сам не зная, что делать с тем, кто внутри. И на одно это мгновение — кривое, косое, неловкое — мы не чужие. Мы просто два человека, потерявшие что-то, чего даже не успели назвать. И этого, этого горького, несовершенного «рядом», сейчас достаточно, чтобы не разбиться окончательно.

22 глава

— Амина!

Смутно знакомый голос заставляет меня очнуться от своих невеселых размышлений за последние недели и оглянуться по сторонам. Оборачиваюсь и чувствую, как улыбка трогает мои губы, широкая, неконтролируемая. Через мгновение я ловлю себя на том, что мне этого стоило не делать. Улыбаться человеку, который направляется ко мне. Быстро сжимаю губы, стараюсь выглядеть вежливой и приветливой.

— Умар! — всё же радость прорывается в голосе.

Я делаю шаг навстречу. Когда мы были младше, когда он меня звал, я без раздумий бежала к нему и останавливалась почти вплотную. Тогда никто из нас двоих ничего не думал. Сейчас Умар, несмотря на то что широко улыбается, останавливается, чётко выдерживая дистанцию в полтора метра. Как будто кто-то невидимый нарисовал между нами черту.

— Я думала, ты уже уехал.

— Планы поменялись, — он пожимает плечами, и в его глазах читается лёгкая усталость. — Задержусь. Ты свободна? Есть время на чашку чая? По старой дружбы.

— Да, конечно, — соглашаюсь сразу, на автомате, и тут же внутри что-то сжимается. Зря. Но отказываться теперь — значит признавать, что у меня нет права на чашку чая со старым другом. Значит, показать ему и себе, что я заложница собственной жизни. — Пойдём в кафе, там всегда людно.

Выбранной мной наугад кафе находится через дорогу. Мы идем к нему, между нами та самая приличная дистанция. Вряд ли со стороны, глядя на нас, можно подумать о неприличном. Мы идём, как могут идти бывшие одноклассники, случайно встретившиеся спустя несколько лет после выпуска. Но внутри меня всё звенит от напряжения. Я ловлю себя на том, что украдкой сканирую толпу, ищу знакомые лица охраны, взгляд из-за столика. Паранойя. Но в моём мире она имеет вкус и цвет — вкус металла и цвет его глаз.

В кафе официант находит для нас свободный столик, внутри, как и на веранде полная посадка. Умар заказывает чай, начинает рассказывать о своих делах за границей, смешные истории из детства. Где-то я улыбаюсь, где-то вставляю свои воспоминания, где-то просто киваю. В какой-то момент, смеясь над его шуткой, ловлю на себе его взгляд. От этого взгляда смех застревает где-то в горле, я продолжаю улыбаться, но при этом испытываю некую неловкость.

Он смотрит на меня слишком тепло. Не как на товарища по играм из детства с двумя косичками, не как на замужнюю женщину, вышедшую, по общему мнению, по большой любви. Он смотрит так, словно хотел бы, чтобы я стала его…

Мне становится неловко и стыдно. Я пытаюсь уговорить себя, что придумала этот взгляд, накрутила на ровном месте. Взгляды не караются законом, однако, они меня смущают и беспокоят.

Умар тут вспоминает, как мы бесстыдно нарушали закон, воруя яблоки из соседнего сада, несмотря на то, что нам было по десять лет. Я смеюсь. Было забавно это вспомнить, тогда казалось, что мы совершаем подвиг, а по сути, это настоящее хулиганство.

Смех застывает на губах, превращаясь в окаменевшую гримасу. К нашему столику подходят двое. Мужчины в штатском. Костюмы неброские, но идеально сидят, подчеркивая не моду, а авторитет. На лицах вежливое, непроницаемое внимание. Можно подумать, они спросят, свободен ли стул. Но по их позе, по тому, как они держат руки — свободно, готовыми к движению, — я узнаю в них отражение знакомого до ужаса человека. Это люди закона.

Мир в кафе не замирает, но для меня звуки приглушаются, превращаясь в глухой гул. Я вижу, как Умар замечает их, и его улыбка медленно сползает с лица. Не страх, а настороженное понимание. Он тоже узнаёт этот тип.

— Умар Джангирович? — голос одного из мужчин ровный, без эмоций, как чтение инструкции. Вежливость в нём ледяная и безличная.

— Да, я, — Умар отодвигает стул, чтобы встать. Его движение чуть замедленно, будто он даёт себе секунду оценить ситуацию. — Чем могу помочь?

— Просим пройти с нами. Для выяснения некоторых обстоятельств. Будет лучше, если сделаем это быстро и без лишнего внимания.

Слова «лишнего внимания» — укол прямо в мою паранойю. Мои пальцы сжимают край стола так, что они белеют. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Это происходит из-за меня. Мысль бьёт молотом. Из-за этой встречи. Из-за моей улыбки. Из-за его взгляда.

— Конечно, — говорит Умар, и его взгляд на секунду встречается с моим. В его глазах я читаю не вину, а предостережение и просьбу не вмешиваться. — Амина, извини. Видимо, какое-то недоразумение. Не волнуйся.

Он произносит это громко, для окружающих, для меня, для этих людей. Но его «не волнуйся» звучит как приговор. Он знает, что волноваться стоит. Так просто такие ситуации не возникают.

Один из мужчин делает едва заметный жест рукой — приглашение пройти. Умар кивает, поправляет пиджак с той же спокойной, почти деловой уверенностью, с какой только что рассказывал анекдоты. Но я вижу, как напряглись его плечи.

Они окружают его не плотно, но так, что пути к отступлению нет. И начинают двигаться к выходу. Люди за соседними столиками отводят глаза, углубляются в телефоны или разговоры. Никто не хочет видеть. Никто не хочет быть свидетелем.

Я остаюсь сидеть. Ноги не слушаются, будто приросли к полу. Я смотрю им вслед, и в горле стоит ком, мешающий дышать, кричать, протестовать. Вижу, как на улице их уже ждёт неприметная серая машина с тонированными стёклами. Дверь открывается, Умар, наклонив голову, садится внутрь. Один из мужчин садится рядом, второй — за руль. Машина трогается с места и растворяется в потоке. Просто. Быстро. Бесшумно.