Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина - Страница 62

Я не знаю, зачем собралась в суд, что хотела там увидеть или услышать. Может, в глубине души надеялась на извинения со стороны Мари — глупые, детские, наивные надежды, от которых давно пора избавиться. Или мне хотелось увидеть то, чего я чудом избежала, точнее, благодаря Эрену не оказалась на её месте, в этой клетке, под прицелом чужих глаз. Всё утро я задавала себе этот вопрос и не находила ответа, но ноги сами несли меня к зданию суда, будто знали что-то, чего не знала голова.

Сижу на скамье в самом конце зала, почти в тени, стараясь быть незаметной, и смотрю на Мари. Она в клетке, бледная, осунувшаяся, но всё ещё красивая той резкой красотой, которая когда-то привлекла моё внимание. Я вспоминаю, как мы сидели в кафе, пили кофе, болтали о пустяках, и я думала: «Какая интересная девушка, с ней легко, с ней весело». Она улыбалась мне, смотрела в глаза, спрашивала о чём-то, и я велась, открывалась, доверяла. Как легко обмануться в человеке, как просто принять маску за лицо, как быстро забыть, что за красивой обёрткой может скрываться пустота или, хуже того, тьма. Я перебираю в памяти все наши разговоры, все её вопросы, все моменты, когда она казалась искренней, и не нахожу ни одной зацепки, ни одной трещины в этой идеальной маске. Она была безупречна в своей лжи, и от этого становится по-настоящему страшно — не за себя, за всех, кто может попасться на такую же удочку.

Предательство — это не когда тебе наносят удар в спину. Это когда тот, кого ты считал другом, смотрит тебе в глаза и улыбается, зная, что может в любой момент подставить, не дрогнув при этом. И теперь, вспоминая каждую минуту, проведённую вместе, и понимаю, что для неё наша дружба была игрой, спектаклем, где ты — эпизод, актер второго плана. Я смотрю на неё и чувствую не злость, не ненависть, а какую-то выматывающую пустоту внутри, будто из меня вынули что-то важное, что уже не вставить обратно.

Вокруг кипит жизнь, чуждая и пугающая: люди толкаются, ходят туда-сюда, переговариваются вполголоса. Адвокаты в строгих костюмах шелестят бумагами, склоняются друг к другу, перешёптываются — их шёпот сливается в монотонный гул, от которого начинает пульсировать висок. Кто-то нервно постукивает ногой, кто-то листает документы.

Заседание ещё не открыто, судьи нет. В зале царит напряжённое ожидание — оно витает в воздухе, как предгрозовая тяжесть, давит на плечи, сдавливает грудную клетку, не даёт вздохнуть полной грудью.

Я ищу глазами в этой толпе его. Эрена.

Взгляд мечется между лицами: вот седая голова, вот женщина в очках, вот молодой человек с папкой.… Нет, не он. Сердце стучит всё быстрее, в груди нарастает тревога, холодком расползается по венам. Где он? Почему его нет? Почему я здесь одна среди этих чужих людей?

Я хоть и нахожусь по другую сторону, однако под сердцем таится холодок. Понимаю, я не в клетке. Не под прицелом равнодушных глаз. Эта мысль ударяет внезапно, обжигает изнутри, заставляет сердце пропустить удар.

Делаю глубокий вдох, но воздух, будто разбитое стекло, режет изнутри. Он царапает, застревает где-то в горле, перекрывая дыхание. Пальцы сами впиваются в край скамьи, костяшки белеют, а в голове пульсирует одно: да, я здесь как зритель, а не как участница. Это осознание похоже на эйфорию, меня потряхивает, и одновременно я испытываю невообразимое облегчение.

Но вместе с ним приходит и страх. Липкий, противный, от которого холодеют кончики пальцев. А что, если ситуация изменится? Что, если завтра, послезавтра, через месяц всё перевернется? Вдруг адвокаты Мари докажут, что я виновна, а она — жертва? Мне придется оказаться на скамье подсудимых и слушать, как решается моя судьба?

Я снова ищу глазами мужа. Эрен — мой якорь в этом хаосе, его присутствие должно дать мне опору, вернуть ощущение стабильности.

И вот он появляется в дверях. Строгий, собранный, в прокурорском мундире, который сидит на нём как вторая кожа. Идёт позади прокурора, ведущего дело Мари, и оба они выглядят грозными представителями закона, от которого не улизнуть. Садятся за стол, раскладывают папки. Я смотрю, как Эрен двигается, как занимает своё место, как коротко переглядывается с Цараевым.

Сегодня он помощник, сегодня не его звёздный час. Но даже со стороны, даже с моего далёкого места в самом конце зала видно: это его стихия. Его территория. И от этого зрелища, от этой картинки почему-то становится спокойнее. Будто сам факт его присутствия здесь, в этом зале, в этом мундире, за этим столом, гарантирует, что всё будет правильно. Что правда восторжествует. Что та, кто хотела меня уничтожить, получит по заслугам.

В этот момент двери в глубине зала резко распахиваются, и все невольно замирают. В сопровождении двух конвоиров входит судья — грузный мужчина с седыми висками и тяжёлым взглядом. Зал мгновенно наполняется тишиной, такой плотной, что её почти можно потрогать: люди выпрямляются на скамьях, адвокаты откладывают бумаги, перешёптывания смолкают.

За судьёй, чуть поодаль, ведут подсудимую — Мари. Она идёт между конвоирами, бледная, замученная, но по-прежнему красива той резкой, почти вызывающей красотой, которая невольно приковывает взгляд. Волосы убраны в маленький хвостик, несколько прядей выбились и прилипли ко лбу. На запястьях — наручники.

Судья занимает своё место, стучит молотком — короткий, резкий звук разрезает тишину, как лезвие.

— Заседание объявляется открытым, — его голос гулко разносится по залу.

Мари задирает подбородок, взгляд темнеет, в упор смотрит на Эрена. Губы поджаты, а во взгляде целый калейдоскоп эмоций: от обожания до ненависти, от нежности до желания уничтожить. Эрен выпрямляет плечи, прищуривается и не моргает, встречаясь с её взглядом. Возникает ощущение, что между ними разворачивается зрительная дуэль, где один, наверняка, будет убит на пораженье.

Его пальцы на папке с документами сжимаются чуть сильнее. Совсем чуть-чуть — движение, которое замечаю только я, потому что слишком хорошо изучила его за месяцы, что мы вместе жили. Он реагирует так, будто слишком хорошо знает её. Не как подсудимую. Не как фигурантку дела. А более лично. Ближе. Интимнее.

Суд идёт своим чередом. Цараев говорит жёстко, чётко, безжалостно. Эрен подаёт бумаги, что-то записывает, но я знаю: он контролирует всё. Каждое слово. Каждую запятую.

Судья объявляет перерыв, зал начинает гудеть, люди поднимаются с мест, переговариваются, выходят в коридор. Мари уводят, и на секунду её взгляд встречается с моим. В нём нет ничего — ни раскаяния, ни злости, ни сожаления. Просто пустота. Она смотрит сквозь меня, будто я уже не существую, будто я — часть прошлого, которое стёрто и забыто.

Я отворачиваюсь первой. Выхожу в коридор, прижимаюсь спиной к стене, закрываю глаза. Внутри — усталость. Такая тяжёлая, что, кажется, если сейчас сяду, уже не встану. И где-то глубоко, на самом дне, тихо теплится мысль: это конец. Конец той истории, которая могла стоить мне жизни. Конец моей наивности. Конец иллюзиям о людях, которые улыбаются тебе в лицо.

— А Канаев в своём стиле, — слышу я, и голоса звучат достаточно громко, чтобы каждое слово было слышно. — Это надо так провернуть операцию…

— В очередной раз убедился, что у него стальные нервы, — подхватывает второй. — Это же надо два месяца кропотливо работать над сближением с подозреваемой, не выдать себя, быть готовым даже на близость ради того, чтобы выбить из неё чистосердечное признание.

— А ты бы смог переспать с подозреваемой ради дела? — в голосе первого звучит насмешка.

— Не уверен, — отвечает второй после короткой паузы.

— Поэтому ты до сих пор на побегушках, а Канаев скоро главным станет. — Смешок. — Но меня вот что интересует: неужели Кохачева не была в курсе, что та, которую она подставила, является его женой?

— Я тут покопался в деле этой Кохачевой, — голос второго становится тише, но я всё равно слышу каждое слово, цепенея от услышанного. — В столице она тоже дел натворила, правда, родители сумели договориться, и никто не подавал на неё в суд. От греха подальше переехали в родные края матери, но девчонка и тут принялась за старое: дерзко себя вела, брала в долг и не отдавала, травила слабее себя, при этом вокруг неё были преданные вассалы, которые выполняли любые прихоти. Что касается Эрена, мне кажется, она вначале действительно не знала, что новая подружка — жена прокурора, а когда узнала, Эрен стал её одержимостью. Такая порода людей: им нужно то, что принадлежит другому. Чужая вещь, чужая жизнь, чужой мужчина — всё это становится целью, смыслом, наваждением.