Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина - Страница 63

— Видимо, сыграли физиологические желания, — хмыкает первый, и оба смеются короткими, невесёлыми смешками.

Я прикусываю губу до крови, до металлического привкуса во рту, и прижимаю ладони к стене, чтобы не упасть. Вот она, правда, которую я не знала, но почему-то всегда чувствовала нутром.

Два месяца он играл эту роль. Два месяца позволял ей думать, что она особенная. И ради чего? Ради того, чтобы я сейчас стояла здесь, свободная, и слушала, какой ценой далась ему моя свобода. Ради того, чтобы я была без клейма убийцы, без этого страшного ярлыка, который мог приклеиться на всю жизнь.

В этот момент мне до жути хочется найти мужа и спросить его, глядя в глаза, что он чувствовал в те моменты сближения с Мари. Хочется спросить, как ему удавалось не сломаться, не показать ей правду, не сорваться, когда она касалась его, когда смотрела на него с этим своим обожанием, когда, возможно, он позволял ей больше, чем просто взгляды.

Я прислоняюсь затылком к стене, смотрю в потолок и чувствую, как глаза начинает жечь. Но я не спрошу. Потому что знаю: он не ответит. Потому что для него это просто работа. Потому что он так устроен — носить всё внутри, не показывая никому. Никому. Даже мне. Особенно мне.

Когда оглашают приговор, Мари встает и смотрит перед собой. Судья читает — медленно, торжественно, смакуя каждое слово. В его голосе нет эмоций, только озвучивание факта, только буква закона, только сухая процедура правосудия, которое свершилось.

— Девять лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Девять лет. Цифра висит в воздухе, тяжелая, неотвратимая, окончательная. Я смотрю на неё и примеряю этот приговор на себя. Девять лет — это просто выкинутые годы. Вычеркнутые из жизни страницы, которые никто не вернёт.

Я перевожу взгляд на Эрена. Он по-прежнему холоден и безэмоционален — каменное лицо, пустой взгляд, ни одного лишнего движения. Для него это просто работа, просто ещё одно дело, просто очередной приговор. Он не смотрит на Мари, не смотрит на её мать, которая уже рыдает в голос, не смотрит ни на кого. Собирает бумаги, коротко переговаривается с Цараевым, и они вместе покидают зал, даже не обернувшись.

Я выхожу следом, но не сразу. Жду, пока схлынет толпа, пока стихнут голоса, пока коридор опустеет. Прислоняюсь к стене и просто жду. Минута, пять, десять, полчаса — я не считаю время, я просто стою и смотрю на дверь, из которой он должен появиться.

И вот он выходит. Один. Увидев меня, замирает, вскидывает бровь — удивлён, определённо удивлён. Вопросительно смотрит, будто спрашивает без слов: что ты здесь делаешь? Зачем ждёшь?

Я подхожу к нему. Медленно, но не останавливаясь. Останавливаюсь только тогда, когда между нами остаётся всего несколько сантиметров. Смотрю в его глаза — в эти карие, холодные глаза, которые сейчас чуть теплее, чем в зале, но всё ещё непроницаемы.

Ничего не говорю. Просто приближаюсь, кладу ладонь ему на грудь, чувствуя, как под тканью белой рубашки бьётся его сердце — часто, сильно, неспокойно. Значит, не так уж ему всё равно. Значит, не такой уж он каменный.

— Спасибо, — говорю тихо.

Всего одно слово. Без пояснений, без уточнений, без лишних фраз. Просто спасибо. За всё. За два месяца этой грязной игры. За то, что позволил ей касаться себя. За то, что улыбался, когда хотелось убивать. За то, что вытащил меня. За то, что теперь я стою здесь, свободная, а не сижу в клетке, слушая свой приговор.

Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом его рука поднимается и ложится поверх моей, прижимая ладонь сильнее. И этот жест более выразителен, чем какие либо громкие признания.

44 глава

Я хочу его порадовать. Не в знак благодарности, не потому что обязана ему теперь по гроб жизни, а просто потому что это желание идет изнутри, теплое и какое-то почти детское в своей искренности.

Эрен ни разу не намекнул, что теперь я ему должна, ни единым словом, ни взглядом, ни жестом не дал понять, что мое освобождение — это долг, который мне предстоит выплачивать. Он ведет себя со мной так, как обычно, может, чуточку внимательнее, чем в первые месяцы нашего совместного проживания, но эта разница настолько тонкая, что я иногда сомневаюсь, не придумываю ли я ее себе.

А так мы по-прежнему спим в одной кровати, но не прикасаемся друг к другу. Рядом, но на расстоянии вытянутой руки, которое я не решаюсь сократить. Каждое утро и иногда вечерами ходим в главный дом, где все чинно и прилично, где мы сидим за одним столом с его семьей, обмениваемся дежурными фразами и никто никогда не догадается, что между нами — пропасть. В течение дня он на работе, я то в библиотеке за книжкой, то сериалы смотрю, то гуляю по торговому центру, предварительно поставив мужа в известность, куда и зачем планирую выходить из дома. Мне нравится ему отчитываться, хоть он и не просил. В этом есть что-то уютное, почти семейное, какая-то ниточка, которая связывает меня с ним даже на расстоянии.

Смотрю на кружевное нижнее белье, разложенное на столешнице в ванной. Красивое, но неудобное. Я даже не представляю, как такое можно носить на постоянной основе — эти кружева впиваются в кожу, эти ленточки норовят сползти, эти прозрачные вставки заставляют чувствовать себя раздетой, даже когда ты одета. Когда я его надела, почувствовала себя девушкой на продажу, если стоять в нем без верхней одежды. Неужели мужчинам такое нравится? Судя по видео, которое смотрела тайком, пока мужа нет дома, они в восторге от подобных нарядов, у них загораются глаза, перехватывает дыхание, они смотрят так, будто видят самое желанное в мире.

Вздыхаю, выхожу из ванной и иду в гардеробную. Как все-таки сложно наладить контакт с мужчиной, к которому тянет, но к которому не знаешь, как подступиться. Наша единственная ночь была результатом неконтролируемых эмоций, стечения обстоятельств, чужой воли и моего тогдашнего отчаяния. С тех пор я ни разу не видела, чтобы Эрен расслаблялся. По мне, он начеку все двадцать четыре часа семь дней в неделю. Даже дома, даже наедине со мной, даже когда думает, что я сплю. Видимо, урок в виде меня усвоил крепко: близость ведет к проблемам, женщина — это риск, доверие — это слабость.

Смотрю на свое отражение в зеркале. С первой нашей встречи внешне я не очень изменилась. Те же волосы, те же глаза, те же очертания лица. Даже худоба, приобретенная в СИЗО, почти исчезла, щеки округлились, тело вернуло свои формы. Внутри я, конечно, другая — не такая отчаянная, не такая наивная, не такая неблагодарная за то, что имею. Усмехаюсь своим мыслям. Только вот Эрен все тот же по отношению ко мне: сдержан, отстранен, местами холоден, как та стена, через которую не перебраться.

И чем больше я об этом думаю, тем страшнее становится. Скоро год нашему браку, а близости между нами, кроме той единственной ночи, из-за которой он и женился, больше не было. Я просыпаюсь рядом с ним каждое утро, чувствую тепло его тела, вижу его лицо на подушке, слышу его дыхание — и внутри все переворачивается от нежности, от желания прикоснуться, от этого глупого, теплого, почти девичьего чувства, которое я к нему испытываю. Но он не делает шагов. Не приближается. Не показывает, что я ему нужна как женщина.

И в голову закрадывается мысль, от которой холодеют кончики пальцев: а что, если он не испытывает ко мне телесного желания? Что, если я для него — просто обязанность, просто груз, просто человек, которого нужно защищать, но не тот, от кого перехватывает дыхание? Ведь рано или поздно, думаю, глядя на свое отражение, у него возникнет мысль привести в дом вторую жену. Ту, которая будет его возбуждать. Ту, ради которой он захочет срывать кружевное белье, не думая о последствиях. Ту, с которой он не будет держать дистанцию в двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Подхожу к его половине гардероба. Воровато дотрагиваюсь до белоснежных рубашек, висящих на плечиках, идеально отглаженных, пахнущих им и чем-то неуловимо домашним. Стягиваю одну с вешалки, стараясь не думать о том, что я делаю, отключая внутреннего цензора, который наверняка бы сказал: «Амина, это глупо, это по-детски, это нелепо». Скидываю шелковый халат на пол, оставаясь на мгновение обнаженной, от чего кожа покрывается мурашками, и быстро натягиваю на себя рубашку. Она мне доходит до середины бедер, мягкая, чуть шероховатая, пропитанная его запахом. Закатываю рукава, хихикаю своей дерзости, чувствуя себя почти девчонкой, которая стащила папин пиджак, пока никто не видит.