Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 110

Вопрос назывался: а можно ли?

В советской экономике «можно» и «нельзя» – понятия не юридические, а ситуативные. Формально – можно почти всё, что не запрещено прямым постановлением. На практике – нельзя почти ничего, что не одобрено конкретным человеком на конкретном уровне. Между «формально можно» и «практически нельзя» – зона, в которой живёт девяносто процентов советской хозяйственной деятельности. Зона тумана. Зона «на ваше усмотрение, но если что – вы предупреждены не были».

Переработка молока при колхозе. Звучит безобидно. Колхоз производит молоко, колхоз из молока делает масло, колхоз масло продаёт. Логика – простая. Юридическая основа – тоже: типовой устав сельскохозяйственной артели допускает «подсобные производства» и «подсобные промыслы» при колхозах. Масло, сметана, творог – это переработка собственного сырья, то есть – подсобное производство. Законно.

Но.

Всегда есть «но».

«Но» номер один: объёмы. Подсобное производство – это когда бабушка из своего молока дома сбивает масло и несёт на рынок. Это – личное подсобное хозяйство, никто слова не скажет. А когда колхоз как юридическое лицо организует переработку, ставит оборудование, нанимает людей и продаёт продукцию на рынке – это уже не «подсобное», это – производство. И на производство нужны санитарные разрешения, согласование с райисполкомом, одобрение плановой комиссии. Бюрократическая воронка, в которую можно войти и не выйти.

«Но» номер два: цены. Продавать масло на колхозном рынке по рыночной цене – можно. Колхозный рынок – единственное место в советской экономике, где цены определяются спросом и предложением, а не Госкомцен. Это – легально. Но если объёмы станут заметными, кто‑нибудь обязательно заинтересуется: а не подменяет ли колхоз «Рассвет» функции государственного молочного завода? Не занимается ли он, прости господи, частнопредпринимательской деятельностью под вывеской колхозного подсобного хозяйства?

Статья сто пятьдесят три Уголовного кодекса РСФСР. Частнопредпринимательская деятельность с использованием государственных, кооперативных или иных общественных форм. До пяти лет.

Я знал эту статью не из юридического образования. Я знал её из истории – из того, что случилось с советскими «цеховиками» в семидесятые и восьмидесятые. Люди, которые делали ровно то, что собиралась делать Антонина, – только масштабнее, – садились. Не все. Но достаточно, чтобы задуматься.

Значит – аккуратно. Значит – в рамках. Значит – Нина.

Нина Степановна выслушала меня с тем выражением лица, которое я за три года научился читать безошибочно: «Павел Васильевич, я вас уважаю, но вы опять что‑то придумали, и мне сейчас предстоит выяснить, не посадят ли нас за это.»

Она не сказала этого вслух. Она сказала:

– Покажите мне документы.

Я положил перед ней тетрадку Антонины – для общей картины – и папку, которую подготовил за два дня: выписки из типового устава, пункт о подсобных производствах, ссылки на постановления Совмина о развитии личных подсобных хозяйств и колхозной торговли, копию санитарных норм для молочной переработки.

Нина читала двадцать минут. Молча. Перелистывала, возвращалась, перечитывала. Один раз достала свой блокнот и что‑то записала – коротко, одну строчку.

– Юридически – чисто, – сказала она наконец. – Подсобное производство при колхозе. Устав допускает. Реализация через колхозный рынок – допускается. Но.

Нина тоже знала это «но».

– Объёмы нужно держать в рамках, – продолжила она. – Не больше, чем перерабатываем для внутреннего потребления колхоза, плюс излишки – на рынок. Именно «излишки». Это ключевое слово. Если мы начнём производить масло в промышленных объёмах – это уже не подсобное производство.

– Согласен, – сказал я. – Начинаем с малого. Двадцать процентов молока – на переработку. Остальные восемьдесят – на завод, как обычно. Формально – мы обеспечиваем колхозников молочными продуктами из собственного сырья и реализуем незначительные излишки.

– «Незначительные», – повторила Нина. – Запомните это слово, Павел Васильевич. Оно – ваша страховка.

Я запомнил.

– Оформление, – сказала Нина. – Решение правления колхоза о создании подсобного молочного производства. Протокол собрания – нужен. Санитарное заключение – нужно. Согласование с райисполкомом – желательно. Я подготовлю повестку.

– Нина Степановна, – сказал я, – вы – лучший корпоративный юрист, которого я встречал.

Она посмотрела на меня с лёгким недоумением.

– Это комплимент, – пояснил я.

– Я поняла, – сказала она. – Хотя слово незнакомое.

Оборудование – вторая проблема. Точнее – первая, потому что без оборудования всё остальное не имело смысла.

Сепаратор у нас был. Старый, ручной, «Сатурн» – тяжёлая чугунная дура, которую Василий Степанович перебрал в позапрошлом году и довёл до рабочего состояния. Для домашних объёмов – годился. Для колхозной переработки – маловат. Нужен был промышленный.

Маслобойка – нужна. Формы для творога – нужны. Ёмкости для сквашивания – нужны. Термометры, марля, посуда, стеллажи для хранения – всё нужно.

В советском дефиците «нужно» – это не список покупок. Это – квест. С несколькими уровнями сложности и неочевидными ветками прохождения.

Я позвонил Артуру.

Телефон в правлении – аппарат чёрный, бакелитовый, с диском, тяжёлый, как гиря. Связь с Москвой – через коммутатор, через «барышню», через ожидание, через треск и хрипы. Советские телекоммуникации – отдельный вид искусства: чтобы поговорить по телефону, нужно сначала договориться о времени звонка, потом дозвониться до коммутатора, потом попасть на линию, потом – услышать собеседника сквозь помехи, которые звучат так, будто разговор проходит через подводный кабель эпохи Александра Второго.

Артур снял трубку на третьем гудке.

– Дорохов! – Голос – весёлый, с лёгким акцентом, который усиливался, когда Артур был в настроении. Сегодня акцент был заметен. – Давно не звонил. Случилось что?

– Случилось, – сказал я. – Нужно оборудование. Молочная переработка. Сепаратор промышленный, маслобойка, формы. Б/у – подойдёт. Новое – не потяну.

Пауза. Три секунды. Артур думал – я научился по паузам Артура определять степень сложности задачи. Три секунды – значит, решаемо.

– Прибалтика, – сказал он.

– Что – Прибалтика?

– Латвия. Рижский молочный комбинат – модернизируется. Списывают старое оборудование. Сепараторы – шведские, пятидесятых годов, но рабочие. Маслобойки – немецкие, трофейные, вечные. Формы – хрен знает какие, но есть. Я знаю человека.

Артур всегда знал человека. Это было его главное конкурентное преимущество – в мире, где «знать человека» значило больше, чем знать закон, технологию или рынок. Networking по‑советски, с золотыми зубами и армянским коньяком.

– Сколько? – спросил я.

– За оборудование – копейки. Оно списанное, формально – металлолом. За доставку – дороже. Фура из Риги до Курска – это маршрут, люди, бензин, накладные. Плюс оформление – нужна бумага, что колхоз приобретает списанное оборудование для подсобного производства. Без бумаги – контрабанда.

– Бумагу – сделаю, – сказал я. – Нина подготовит.

– Нина – это парторг, которая всё проверяет?

– Она.

– Хорошая женщина. Серьёзная. – Пауза. – Дорохов, сколько ты готов заплатить за всё?

Я назвал сумму. Артур помолчал – на этот раз четыре секунды.

– Впритык, – сказал он. – Но – сделаю. Жди звонка через неделю. Может – десять дней. Рига – не ближний свет.

– Спасибо, Артур.

– Не спасибо, – ответил он. – Мясо. Осенью – двести кило, как в прошлый раз. Договорились?

– Договорились.

Повесил трубку. Подумал: экономика бартера – единственная экономическая модель, которая работает в любую эпоху. Адам Смит, возможно, расстроился бы, узнав, что его невидимая рука рынка в советских условиях выглядит как Артур Мкртчян с телефонной трубкой и блокнотом контактов.

Помещение – третья задача. Здесь я позвал Иона.