Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 111

Ион Кодряну – бригадир молдавских шабашников – был из тех людей, о которых трудно написать характеристику, потому что характеристика предполагает слова, а Ион обходился минимумом. За два с лишним года в Рассветово он произнёс, по моим подсчётам, примерно столько слов, сколько средний советский трудящийся произносит за один обеденный перерыв. При этом – построил коровник, пристройку к складу, отремонтировал клуб и выкорчевал мелколесье с четырёхсот гектаров залежей. Молча.

– Ион, – сказал я, когда он зашёл в правление, – есть работа.

Он кивнул. Сел. Ждал.

– Пристройка к коровнику. Восточная стена. Помещение – метров тридцать квадратных. Утеплённое, побелённое, с водопроводом от коровниковой линии. Пол – бетон. Окно – одно, большое. Дверь – широкая, чтобы оборудование внести. Вытяжка. Слив.

Ион слушал. Не записывал – запоминал.

– Сроки? – спросил он.

– Три недели.

Он подумал. Посмотрел в окно – что‑то прикинул, может, расход материалов, может – сколько людей поставить.

– Две, – сказал он.

– Две?

– Если материал есть – две недели. Бригада – четыре человека.

– Материал будет.

Он кивнул. Встал. Пошёл к двери.

– Ион.

Он обернулся.

– Спасибо.

Лёгкий кивок – и вышел. Весь разговор – минута двадцать. Идеальное совещание: постановка задачи, согласование сроков, утверждение ресурсов. Ни одного лишнего слова. В «ЮгАгро» за такое совещание потребовалось бы сорок минут, пятнадцать слайдов и один «алайнмент‑колл» на следующий день. Ион – живое доказательство того, что эффективность коммуникации обратно пропорциональна количеству слов.

Ион не обманул. Бригада начала через два дня – вчетвером, с раннего утра. Кирпич – из колхозного запаса, оставшегося после строительства коровника. Цемент – Лёха нашёл через Попова, одну тонну, по «сложной схеме», подробности которой я предпочёл не выяснять. Доски на стропила – Василий Степанович снял с разобранного сарая на краю деревни, который всё равно разваливался.

Молдаване работали тихо, методично, профессионально – как работали всегда. К концу первой недели стены стояли. К концу второй – крыша, побелка, бетонный пол. Окно, дверь, вытяжка – всё на месте. Водопровод – Василий Степанович подключил за полдня, врезавшись в коровниковую линию с таким видом, будто делал это каждое утро перед завтраком.

Пристройка получилась – правильная. Небольшая, чистая, белая, с запахом свежей побелки и бетона. Антонина обошла её три раза – молча, внимательно, трогая стены, проверяя слив, открывая и закрывая дверь. На четвёртом круге – сказала:

– Хорошо.

Для Антонины «хорошо» – это как для нормального человека «великолепно, потрясающе, выше всяких ожиданий». Сдержанность – её второе имя.

Артур позвонил через двенадцать дней. Оборудование – нашёл. Сепаратор – шведский «Альфа‑Лаваль», 1956 год, списан с рижского комбината, рабочий. Маслобойка – немецкая, довоенная, с ручным приводом, но Василий Степанович, по словам Артура, «такие вещи любит – поставит мотор за два дня». Формы для творога – деревянные, берёзовые, двадцать штук. Ёмкости – алюминиевые фляги, десять штук.

– Отправляю попутным грузом, – сказал Артур. – Фура идёт из Риги в Воронеж, крюк через Курск – договорился. Оформление – акт списания с комбината, акт приёмки колхозом, накладная. Всё чисто.

– Артур, – сказал я, – ты – стратегический ресурс.

– Я знаю, – ответил он. – Двести кило. Осенью. Не забудь.

Не забуду.

Оборудование прибыло в середине апреля – на грузовике, который заехал в Рассветово поздним вечером и остановился у фермы. Водитель – молчаливый латыш лет сорока – сдал накладные Лёхе, помог разгрузить и уехал, не выпив даже чаю. Лёха потом сказал: «Странный мужик. Вежливый, но – как из кино.» Прибалты, подумал я. Другой менталитет.

Василий Степанович осмотрел оборудование с выражением ребёнка, которому подарили конструктор. «Альфа‑Лаваль» – погладил, как собаку. Маслобойку – разобрал, собрал, разобрал снова. Через три дня – поставил электромотор: маслобойка заработала от сети, ровно и мощно, с низким гудением, от которого подрагивал пол пристройки.

Антонина наблюдала за установкой с видом прораба на сдаче объекта. Проверяла – всё. Расположение сепаратора – переставили дважды, пока не нашла оптимальное. Фляги – расставила по стене в порядке, понятном только ей. Формы для творога – разложила на стеллаже, который Ион сколотил за вечер, «пока всё равно были доски».

– Готово? – спросил я.

– Почти, – сказала Антонина. – Марля нужна. Много. И соль – крупная, для масла.

– Будет.

Марлю Лёха нашёл в тот же день – через Попова, само собой. Соль – купили в магазине, двадцать пачек. Продавщица Зоя Петровна посмотрела на Лёху так, словно он собирался засолить целого кита, но вопросов не задала. Деревня.

Первую партию масла сбили в субботу, двадцать пятого апреля.

Я пришёл на ферму к семи утра. Антонина была уже там – с шести, разумеется. Рядом – две доярки, Клава и Надя, которых Антонина определила в помощницы. Обе – в белых халатах, в косынках, с видом людей, которые участвуют в чём‑то важном и немного волнуются.

Процесс – простой, если описывать. Молоко утренней дойки – через сепаратор. Сливки – в маслобойку. Маслобойка – двадцать минут. Масло – промыть, посолить, сформовать. Пахта – отдельно, на творог.

На практике – не так просто. Антонина командовала тихо, но точно: «Клава – температуру проверь. Надя – марлю приготовь. Сепаратор – на малых, не гони.» Сепаратор гудел. Сливки текли – густые, жёлтые, с запахом, от которого хотелось немедленно намазать хлеб и съесть. Маслобойка – двадцать минут, как обещали, – и из крана пошло масло. Настоящее. Деревенское. Жёлтое, как мартовское солнце, с крупинками соли.

Антонина взяла первый кусок – маленький, граммов пятьдесят, – положила на чистую доску. Разрезала ножом. Попробовала.

– Хорошее, – сказала она.

Я попробовал. Масло было – отличное. Не «хорошее», а – отличное. Жирное, сливочное, с лёгкой солёностью и тем привкусом свежести, который бывает только у масла, сделанного из молока, которому от коровы до сепаратора – два часа.

– Антонина Григорьевна, – сказал я, – это не масло. Это – продукт.

Она посмотрела на меня с выражением «вы опять говорите непонятное, но я привыкла».

В первый день сделали двенадцать килограммов масла и восемь килограммов творога. Немного – но это был первый день. Калибровка процесса, отладка оборудования, обучение Клавы и Нади. На второй день – пятнадцать и десять. На третий – восемнадцать и двенадцать. Антонина записывала в тетрадку – ту самую, с пятном на обложке – объёмы, время, расход молока, выход продукции. Без графиков, без Excel – столбиком, карандашом, с подчёркиваниями.

Через неделю – процесс устоялся. Двадцать килограммов масла в день, пятнадцать – творога, плюс сметана – литров десять.

Реализация.

В советской экономике произвести – это полдела. Вторая половина – продать. Не потому что нет покупателя – покупатель есть всегда, дефицит всего, включая масло. А потому что «продать» – это процедура, которая требует места, разрешения и – самое главное – правильного юридического оформления.

Колхозный рынок в Сухоруково – подходил идеально. Рынок – место, где колхозники и колхозы могут продавать собственную продукцию по свободным ценам. Масло, творог, сметана – всё разрешено. Нина проверила – трижды. Я – дважды. Зинаида Фёдоровна – четырежды, потому что четырежды – это её минимум.

Место на рынке – Лёха договорился. Два дня в неделю – среда и суббота. Прилавок – деревянный, с навесом. Продавать – Клава, потому что Клава – улыбчивая, разговорчивая и обладает тем редким качеством, которое в будущем назовут «клиентоориентированность», а сейчас называют «язык подвешен».

Первая продажа – в среду, тридцатого апреля.

Клава поставила масло на прилавок – нарезанное кусками, завёрнутое в пергамент, с надписью от руки: «Масло крестьянское, колхоз 'Рассвет"». Рядом – творог в деревянных формочках, сметана в банках.