Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 121

Вечером, за ужином:

– Катюш, – сказал я, – помнишь, ты спрашивала про огонь из трубы?

Она подняла голову от тарелки. Глаза – серые, с рыжими крапинками, внимательные.

– Помню. А что?

– Будет огонь из трубы. К весне. Газ.

Она посмотрела на меня. Потом – на Валентину. Потом – снова на меня.

– Правда‑правда?

– Правда‑правда.

– А это – я придумала?

Мишка фыркнул из‑за своей двери – видимо, слушал:

– Ну ты даёшь, Катька. Газификацию – ты придумала. Скажи ещё – электричество тоже ты.

– Мишка! – сказала Валентина.

– Ладно, ладно, – буркнул Мишка.

Катя посмотрела на меня – и улыбнулась. Той улыбкой, ради которой стоит провести три месяца в бюрократическом аду: бесхитростной, счастливой, десятилетней.

– Пап, – сказала она, – а газ – он голубой?

– Голубой, – сказал я.

– Красиво, – сказала она. И вернулась к тарелке.

Я вышел на крыльцо. Сентябрь. Вечер. Воздух – прохладный, с запахом яблок (соседская яблоня – щедрая, плоды лежат под забором).

Деревня – перед глазами. Дома с печными трубами, из которых по утрам – дым. Зимой – каждый день. Каждый день – дрова, уголь, зола, чистка, растопка. Каждый день – как сто лет назад.

К весне – будет иначе. Газовая труба. Конфорки. Котлы. Тепло – без дыма, без золы, без надрыва.

Маленький шаг? Для Москвы – строчка в плане. Для Рассветово – революция.

Я думал о том, что через полтора года – май восемьдесят второго – Брежнев объявит Продовольственную программу. А к тому моменту «Рассвет» будет стоять – с газом, с переработкой, с тридцатью (или тридцатью пятью) центнерами, с коровником и с прилавком на рынке. Готовый. Образцовый. На виду.

Это – план. Не мой – истории. Я просто знаю его расписание.

Но знать расписание – мало. Нужно быть на перроне, когда поезд придёт.

Мы – будем.

И ещё – Хрящев. Маруся была права: Хрящев – наблюдает. Газ у «Рассвета» – а у «Зари коммунизма» – печки. Переработка у «Рассвета» – а у «Зари» – план на семьдесят восемь процентов. Делегации у «Рассвета» – а у «Зари» – молодёжь бежит. Каждый наш успех – его поражение. И он это чувствует.

Хрящев – не Фетисов. Фетисов – стратег, играет вдолгую. Хрящев – человек обиды. А обиженный человек – непредсказуем.

Ну да ладно. Пока – газ. Пока – победа.

Работаем.

Глава 7

Геннадий Фёдорович Хрящев сидел за столом в кабинете правления колхоза «Заря коммунизма» и пил.

Не водку – коньяк. Бутылка стояла на столе, рядом с гранёным стаканом и пепельницей, полной окурков. Коньяк был дрянной – не армянский, как раньше, когда Фетисов привозил пятизвёздочный из обкомовского распределителя, а молдавский, три звезды, с привкусом карамели и отчаяния. Молдавский – потому что армянский больше не привозили. Потому что Фетисов больше не привозил.

Фетисов больше ничего не привозил.

За окном – июль. Жара. Двор «Зари коммунизма» – пустой. Раньше в июле здесь было шумно: тракторы, грузовики, люди. Теперь – тихо. Два трактора стояли у забора, один – без колеса, второй – без двигателя. Третий – работал, но третий не мог тянуть за всех. Грузовик – один, ГАЗ‑51, который Хрящев называл «старик», потому что грузовик был старше некоторых колхозников.

Хрящев сделал глоток. Поставил стакан. Посмотрел на портрет на стене: Брежнев, при всех орденах, с тяжёлым подбородком и мутноватым взглядом. Брежнев смотрел мимо Хрящева – в стену, в никуда, как человек, которому всё давно безразлично. Хрящев понимал это чувство.

Семьдесят восемь процентов.

Вот что показал прошлый год. Семьдесят восемь процентов от плана по зерну. Было – восемьдесят два. А до Дорохова – девяносто. Не сто – девяносто: Хрящев никогда не выполнял план полностью, но умел это оформить так, что выглядело прилично. Приписки – аккуратные, маленькие, невидимые. Рогов из райпо – помогал: «левая» продукция шла через потребсоюз, списывалась, переписывалась, растворялась в отчётах. Система – работала двадцать лет. Не блестяще – но работала.

Теперь – не работала.

Теперь – рядом стоял «Рассвет». С тридцатью центнерами, двумя Знамёнами, докладом в обкоме и газификацией. Газификацией, мать его. Газ. Дорохову – газ, а «Заре» – печки с дровами и уголь по талонам.

Хрящев налил ещё. Выпил. Поставил стакан.

Молодёжь бежала. Это было хуже всего – хуже техники, хуже плана, хуже денег. Молодёжь – это руки. Без рук – ни посевная, ни уборочная, ни ферма. За последний год из «Зари» ушли шестеро: двое – в Курск, на завод; двое – к Дорохову (вот это было – как нож); один – в армию; один – просто уехал, никому не сказав куда. Осталось – сорок три двора. Из них двенадцать – пенсионеры. Работоспособных мужиков – двадцать семь. На тысячу восемьсот гектаров.

Хрящев помнил, как было: пятьдесят шесть дворов, сорок мужиков, Фетисов на связи, план – «нарисуем». Помнил, как Фетисов говорил: «Гена, ты – свой. Мы – свои. Дорохов – чужой. Разберёмся.» Фетисов говорил «разберёмся» – и Хрящев верил, потому что Фетисов был замзав обкома, а замзав обкома – это сила.

А потом Фетисов позвонил – в марте, после курского совещания – и сказал другое. Сказал голосом, который Хрящев слышал впервые – сухим, чужим, без «Гена»:

– Геннадий Фёдорович. Дорохов – под защитой области. Мельниченко его курирует лично. Я – больше тебе не помощь. Извини.

Не «Гена» – «Геннадий Фёдорович». Не «разберёмся» – «не помощь». Не «свой» – «извини».

Хрящев тогда положил трубку и просидел час, глядя в стену. Как парализованный.

С тех пор – три месяца. Три месяца – один. Без Фетисова. Без связей. Без защиты. С семьюдесятью восемью процентами, гнилой техникой и молодёжью, которая уходит.

Рогов пришёл в четверг.

Рогов – райпотребсоюз. Маленький, вёрткий, с бегающими глазами и привычкой потирать руки, словно постоянно мёрз. Раньше Рогов приходил уверенно – с портфелем, с бумагами, с деловым видом человека, который «решает». Теперь – пришёл по‑другому. Тихо. Оглядываясь. Словно за ним следили.

– Гена, – сказал Рогов, садясь напротив, – разговор.

– Говори, – сказал Хрящев.

Рогов потёр руки.

– Гена, завязывай, – сказал он.

– С чем завязывай?

– Со всем. С приписками. С «левой» продукцией. С моими накладными. – Рогов наклонился ближе. – Времена не те, Гена. Раньше – кто проверял? Никто. А теперь – Дорохов. Рядом. С цифрами, с документами, с обкомом за спиной. На него равняются. На нас – смотрят.

– На нас всегда смотрели, – буркнул Хрящев.

– Не так. Раньше – смотрели и закрывали глаза. Теперь – сравнивают. «Вот 'Рассвет" – сто восемь процентов. Вот 'Заря" – семьдесят восемь. В чём разница?» А разница, Гена, – в том, что если копнут, то найдут. И не Дорохова найдут, а – нас.

Хрящев смотрел на Рогова. Маленький, трусливый, вечно потеющий. Двадцать лет – партнёр. Двадцать лет – «Гена, сделаем» и «Гена, оформим». Теперь – «Гена, завязывай».

– Уходишь? – спросил Хрящев.

Рогов не ответил. Потёр руки. Встал.

– Не ухожу. Но – тише. Тише, Гена. Пока – тише.

Ушёл. Дверь – закрыл аккуратно, без стука. Как уходят люди, которые не хотят, чтобы их слышали.

Хрящев сидел. Коньяк – допил. Бутылка – пустая. На столе – отчёт за полугодие, который нужно было сдать в пятницу. Цифры – страшные. Не потому что плохие (они были плохие), а потому что честные. Впервые за двадцать лет – без приписок. Потому что Рогов – «тише». Потому что некому рисовать.

Семьдесят восемь.

Хрящев встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор – пустой, жаркий, с трактором без колеса.

Тридцать лет он строил это хозяйство. Не строил – держал. Держал, как мог: связями, хитростью, приписками, Фетисовым. Не идеально – но держал. А теперь – рушится. И не потому что он стал хуже. Потому что рядом – кто‑то стал лучше. И это – невыносимо.

Дорохов.

Хрящев вернулся к столу. Открыл ящик. Достал бумагу – чистую, линованную, из школьной тетрадки (даже бумага – и та закончилась, берёг последнюю). Взял ручку.