Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 49

Колесников — фотографировал. Щёлк — стерня. Щёлк — озимые. Щёлк — Крюков с картой.

— Анализ почвы? — спросил он. — Это — где делали?

— Курская сельхозакадемия, — сказал Крюков. — Лаборатория агрохимии. Вот результаты, — достал из папки листы с печатью. Колесников — взял, посмотрел. Записал в блокнот.

Сухоруков — молчал. Смотрел. Маленькие глаза — запоминали.

Вторая остановка — ферма. Антонина Григорьевна — в белом халате (чистом, накрахмаленном — я попросил, она фыркнула: «Палваслич, я — не витрина», но — надела). Коровник — чистый. Не стерильный (четыреста голов — не стерилизуешь), но — чистый: навоз — убран, проходы — вымыты, кормушки — наполнены. Коровы — ухоженные (вымя — обработано, копыта — подрезаны, шерсть — вычесана).

— Падёж с апреля — ноль, — докладывала Антонина. Не мне — Сухорукову. Прямо, спокойно, без подобострастия. — Удой — на двенадцать процентов выше прошлого года. Доильные аппараты — два из четырёх восстановлены. Ветеринарное обслуживание — Трофимов Пётр Семёнович, план мероприятий — выполнен.

— Трофимов? — Сухоруков чуть нахмурился. — Это который… пил?

— Пил, — подтвердила Антонина. — Теперь — не пьёт. Работает.

Сухоруков посмотрел на меня. Я — пожал плечами. Антонина — лучший свидетель: не подхалим, не льстец. Антонина говорит как есть.

Третья — склад. Лёха Фролов. Двадцать три года, кладовщик с января. В чистой рубашке, с журналом приёмки, с ведомостями. Зерно — сухое, проветренное, в мешках на поддонах (не на земле — я настоял). Документация — идеальная: каждый килограмм — записан, каждая отгрузка — оформлена, каждый акт — подписан.

Колесников — листал журнал. Долго. Внимательно. Потом — поднял голову:

— Чисто, — сказал он. Одно слово. Но — весомое.

Лёха — побледнел от гордости. Или покраснел. Или и то и другое.

Четвёртая — свиноферма. Семёныч — в халате (белом, чистом — я не просил, он сам), высокий, седой, трезвый. Докладывал — чётко, с цифрами: поголовье, привесы, вакцинация, карантинная зона. Свиноферма — чистая (после ремонта, который Семёныч организовал сам — мужики побелили, починили загоны, залатали крышу). Колесников — фотографировал.

Пятая — школа. Валентина. Школьный огород — грядки, сентябрь, урожай: капуста (крупная, тугая), морковь (оранжевая, ровная), свёкла (тёмно-бордовая). Дети — выбежали показывать (первоклассники — с редиской, которую вырастили сами и которой гордились, как олимпийскими медалями). Валентина — в платье (том самом, тёмно-синем, с белым воротничком), с янтарной брошью, с тетрадями природоведения в руках.

— Школьный огород — инициатива Валентины Андреевны, — сказал я. — При поддержке колхоза: участок, семена, инструменты. Практика по природоведению, трудовое воспитание, продукция — в школьную столовую.

Колесников — фотографировал детей с капустой. Улыбался. Впервые за экскурсию — улыбался по-настоящему, не служебно.

Шестая — клуб. Радиокружок. Мишка — за столом, с паяльником, в окружении шести пацанов. На столе — осциллограф (зелёный луч), детали, схемы. Мишка — паял. Не для показухи — по-настоящему: детекторный приёмник, почти собранный.

— Радиокружок при клубе, — сказал я. — Руководитель — мой сын, Михаил, четырнадцать лет. Оборудование — от воинской части, в рамках шефской помощи. Семь участников, возраст двенадцать-пятнадцать лет.

Колесников — подошёл к столу. Посмотрел на осциллограф. На схему. На Мишку.

— Сам паяешь? — спросил.

— Сам, — буркнул Мишка (при незнакомых — бурчал, подростковая привычка). — Вот, приёмник. Детекторный. На германиевом диоде. Антенна — десять метров, принимает «Маяк» и «Радио-1».

Колесников — достал фотоаппарат. Щёлк — Мишка с паяльником. Щёлк — осциллограф. Щёлк — пацаны за столом.

— Это, — сказал он, повернувшись к Сухорукову, — в отчёт. Обязательно в отчёт.

Кабинет правления. Стол — застелен чистой скатертью (Люся-секретарь постаралась). На столе — папка. Толстая, аккуратная, с надписью «Колхоз „Рассвет“. Итоги 1979 года (9 месяцев)».

Зинаида Фёдоровна — в ударе. Таблицы — каллиграфические (я попросил переписать набело — переписала дважды, пока не добилась идеала). Каждая цифра — с пояснением. Каждый показатель — с динамикой: было (1978) — стало (1979). Графики — от руки, но — ровные, чёткие (Крюков помог — у него рука тверже).

Я раскладывал — как презентацию. В «ЮгАгро» — PowerPoint, проектор, лазерная указка. Здесь — бумага, карандаш и голос. Но принцип — тот же: цифра, факт, вывод. Без воды, без лирики, без «наш колхоз — в авангарде».

— Зерновые: план — сто двенадцать процентов. Урожайность — двадцать два центнера в среднем, двадцать восемь — бригада Кузьмичёва (бригадный подряд). При засухе. При средней по району — восемнадцать.

Сухоруков — смотрел на цифру. Молчал.

— Молоко: план — сто четыре процента. Надой — на двенадцать процентов выше прошлого года. Падёж скота — ноль с апреля. Доильные аппараты — два восстановлены.

— Свиноводство: план — сто один процент. Привесы — в норме. Рожа — купирована, рецидивов нет.

— Общий план по колхозу — сто девять процентов. При засухе. Когда район — восемьдесят пять.

Колесников — записывал. Каждую цифру. Аккуратно, в блокнот, мелким почерком.

Сухоруков — молчал. Листал таблицы. Лицо — не менялось (двадцать лет практики), но я видел: мрачнеет. Не от плохого — от хорошего. Потому что — понимал: такие цифры заметит область. А область — это уже не его территория. Область — это обком, это другие люди, другие расклады. Дорохов с такими цифрами — вырастает из районного масштаба. И это — для Сухорукова — двойственно: хорошо (район на хорошем счету) и тревожно (перестаёт быть «его» председателем).

— Зинаида Фёдоровна, — сказал Колесников, — а эти цифры — подтверждены? Ведомостями, актами?

— Обижаете, — Зинаида Фёдоровна поджала губы (привычка). — Всё — тут. — Открыла вторую папку. Толще первой. Ведомости, акты, накладные, протоколы. Двадцать три года стажа — каждая бумажка — на месте.

Колесников — листал. Долго. Потом — кивнул. Закрыл.

Нина Степановна — сидела в углу. За весь маршрут — не сказала ни слова. Молчала — и наблюдала. Рентгеновские глаза — работали. Но — бледная. Понимала: цифры перевешивают. Сто двенадцать процентов при засухе — перевешивают три пункта «сигнала». Перевешивают — потому что в советской системе (как и в любой другой) результат — козырь. Не единственный, но — старший.

Обед — в клубе. Таисия Ивановна — организовала. Стол — длинный, накрытый белой скатертью, с букетом осенних цветов в центре (тоже Таисия — знала толк в декорациях).

Борщ — настоящий, на косточке, с чесноком, со сметаной (Антонинина сметана — «от Зорьки», тётя Маруся подтвердила бы). Котлеты — домашние, из колхозной свинины, с луком и чесноком, зажаренные Тамарой Кузьмичёвой (Таисия — организатор, Тамара — повар; идеальное разделение труда). Пироги — с капустой, с яблоками (Антоновка — сентябрь, самый сок). Картошка — молодая (из школьного огорода — Валентина специально выкопала). Молоко — парное, в глиняном кувшине. Компот — из свежих яблок и слив.

Всё — своё. Колхозное. Ни одного магазинного продукта. Ни одного привозного. Это — было заявление: «Мы кормим себя сами. И — можем накормить вас.»

Сухоруков — ел. И — таял. Я видел: одутловатое лицо — смягчилось. Маленькие глаза — потеплели. Борщ — действовал лучше любого аргумента. Потому что Сухоруков — человек, и человеку, который ест борщ на косточке со сметаной и свежим чесноком, — трудно быть суровым.

— Хорош борщ, — сказал он. — Кто варил?

— Тамара Ивановна Кузьмичёва, — сказала Таисия (бережно, как режиссёр, представляющий актёра). — Жена бригадира.

— Того самого? — Сухоруков кивнул. — Который двадцать восемь?

— Того самого.

— Ну, — Сухоруков отломил хлеб (свежий, колхозный, из колхозной пекарни, — я забыл упомянуть: пекарня тоже работала, бабка Фрося — пекла, каждый день, с четырёх утра), — с такой женой — и тридцать будет.