Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин - Страница 66

Посевная – план готов. Крюков – молодец. Три тысячи двести гектаров, агрохимия по полям, севооборот – грамотно, профессионально. Осталось – ресурсы: удобрения, семена, горючее. Три звонка, три поездки.

Коровник – проект есть (Антонинин, корявый, но гениальный). Нужно: деньги, материалы, рабочая сила, согласования. Четыре проблемы, каждая из которых в советской экономике – не проблема, а квест. С боссом, мини‑боссами и финальным боссом в лице районного архитектора Перепёлкина.

Я закрыл блокнот. Посмотрел на ватман на стене – схему Крюкова. Поля, залежи, деревня. Мой мир. Мой стартап – на три тысячи двести гектаров, с бюджетом в двенадцать тысяч рублей и тридцать семь копеек, с девятью тракторами (из которых два ещё в реанимации) и ста восьмьюдесятью коровами, которые пока не знали, что скоро переедут в новый дом.

Масштаб задач рос быстрее ресурсов. Это нормально – для стартапа. Ненормально – для нервной системы председателя колхоза, которому сорок лет (телу) и тридцать пять (душе), и который каждое утро просыпался с мыслью: «Сегодня нужно сделать двенадцать дел, ресурсов хватит на семь, остальные пять – на смекалке, наглости и бартере.»

Но – работали. Как говорил Кузьмич, «ежели не мы – то кто?» Риторический вопрос, на который в Рассветово ответ был один: никто. Только мы. Только здесь. Только сейчас.

Январь. Ремонты. Планы. Тракторы в реанимации. Коровник в мечтах. Посевная – через три месяца.

Глава 6

Идея пришла ко мне в феврале – в том месяце, когда зима уже надоела, но весна ещё не пришла, и деревня жила в состоянии хмурого ожидания, которое русский народ переносит стоически, но без энтузиазма. Впрочем, «пришла» – неточное слово. Идея не пришла – она лежала на поверхности, как монета на тротуаре, которую все видят и никто не поднимает. Потому что – советское. Потому что – «а вдруг нельзя». Потому что – привычка не высовываться.

Личное подсобное хозяйство. ЛПХ. Три буквы, за которыми – огород, корова, куры и возможность заработать своими руками на своей земле. Не колхозной – своей. Ну, условно своей, потому что в Советском Союзе слово «своё» всегда произносилось шёпотом и с оглядкой.

В моей прошлой жизни я бы назвал это «микропредпринимательством» или «самозанятостью». Каждый двор – маленький стартап: вырастил огурцы – продал на рынке. Вырастил картошку – продал. Вырастил свинью – забил, продал мясо. Простая экономика, которая работала тысячи лет до того, как её попытались отменить декретами и пятилетними планами.

Формально – ЛПХ было разрешено. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от тысяча девятьсот семьдесят седьмого года «О личных подсобных хозяйствах колхозников, рабочих и служащих» – документ, который я нашёл в подшивке «Сельской жизни» в правлении и прочитал дважды, с карандашом в руке. Параграф третий: «Колхозы оказывают помощь колхозникам в обработке приусадебных участков, обеспечении кормами, молодняком скота и птицы». Чёрным по белому. ЦК и Совмин. Высшие инстанции. Святее – только Ленин.

Практически – ЛПХ было задавлено. Не запрещено – задавлено. Тихо, без скандала, без репрессий – просто системным равнодушием. Негде пахать (трактор колхозный – для колхозных полей, не для бабкиного огорода). Нечем сажать (семена – дефицит, купить – негде). Некуда продать (рынок в райцентре – далеко, транспорт – нет). Результат: приусадебные участки – маленькие, убогие, едва хватает на собственный стол. Излишков – нет. Денег от ЛПХ – нет. Всё – через колхоз, всё – через зарплату, всё – через систему.

А что если – помочь? Что если колхоз – вместо того, чтобы давить подсобные хозяйства – поддержит их? Выделит дополнительные участки. Даст трактор – вспахать. Даст семена – по себестоимости. Поможет с транспортом – до рынка. Что тогда?

Тогда – деревня оживёт. Люди почувствуют вкус заработка. Собственного, честного, «от земли» заработка, который не зависит от плана, от района, от настроения начальства. Появятся деньги – появится мотивация. Появится мотивация – люди перестанут уезжать в город. Перестанут уезжать – будут кадры. Будут кадры – будет колхоз. Замкнутый круг – только не порочный, а добродетельный.

В «ЮгАгро» это называлось «стимулирование лояльности персонала через нематериальные и материальные бенефиты». Здесь – проще: «помоги людям – и люди помогут тебе».

Оставалась одна проблема.

Нина Степановна.

Я решил не выносить вопрос на общее собрание – сначала. Сначала – Нина. Потому что если Нина узнает постфактум, если увидит, что «подсобное» запущено без её ведома – блокнот вернётся из шкафа на стол быстрее, чем я скажу «параграф третий». Перемирие – хрупкое. Его нужно беречь. А беречь – значит, информировать. Включать, а не обходить.

Я пригласил её в кабинет. Отдельно. Без Крюкова, без Зинаиды Фёдоровны – один на один. Потому что Нина – человек, который лучше всего разговаривает без свидетелей. При людях – она парторг, официальная, с формулировками из решений съезда. Наедине – она Нина Степановна, умная женщина с тяжёлой жизнью, которая тридцать лет в партии и знает систему изнутри лучше, чем я когда‑либо узнаю.

Она пришла ровно в назначенное время – четырнадцать ноль‑ноль. Каракулевый воротник. Строгий костюм. Значок «Ветеран труда» на лацкане. Блокнот – в руке. Не открытый – но в руке. Готовность номер один.

– Нина Степановна, – начал я. – Хочу обсудить одну инициативу. Прежде чем выносить на правление.

Она села. Положила блокнот на колено. Не открыла – но пальцы лежали на обложке. Как на кнопке «пуск».

– Слушаю, Павел Васильевич.

– Личные подсобные хозяйства. Хочу помочь колхозникам расширить огороды. Выделить дополнительные участки – до тридцати соток на двор. Дать трактор для вспашки. Помочь с семенами.

Пауза. Короткая – секунды три. Но я видел, как изменилось её лицо. Не враждебно – настороженно. Складки у рта – глубже. Глаза – уже. Парторг включился.

– Подсобное хозяйство, – повторила она. Нейтрально. Слишком нейтрально.

– Подсобное хозяйство. Люди выращивают – продают на рынке. Дополнительный доход. Живые деньги. Продукты на столе. И – стимул остаться в деревне, а не бежать в город.

– Павел Васильевич, – сказала Нина. Медленно, взвешивая каждое слово. – Это – частное предпринимательство.

Вот оно. Ключевое слово. «Частное». В советском лексиконе – почти ругательство. «Частное предпринимательство» – это спекуляция, нетрудовой доход, статья Уголовного кодекса. Не то чтобы Нина не понимала разницы между огурцами на рынке и подпольным цехом. Понимала. Но – рефлекс. Тридцать лет в партии – это тридцать лет рефлексов, которые работают быстрее мысли.

– Нина Степановна, – сказал я. Спокойно. Без иронии, без давления – уважительно. Потому что с Ниной иначе нельзя: почувствует давление – закроется. Почувствует неуважение – ударит. – Это – Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от тысяча девятьсот семьдесят седьмого года «О личных подсобных хозяйствах колхозников, рабочих и служащих». Параграф третий. Дословно: «Колхозы оказывают помощь колхозникам в обработке приусадебных участков, обеспечении кормами, молодняком скота и птицы.» ЦК и Совмин, Нина Степановна. Не я придумал.

Я достал из ящика подшивку «Сельской жизни» – заранее заложенную на нужной странице – и положил перед ней. Закладка – точно на параграфе третьем. Подчёркнуто карандашом.

Нина взяла газету. Прочитала. Медленно, внимательно – как читают юридические документы. Перечитала. Посмотрела на дату – 1977 год. Посмотрела на подписи – ЦК и Совмин. Положила газету на стол.

Тишина. Длинная. Я ждал. В переговорах с Ниной – как в шахматах: торопиться нельзя. Каждый ход – продуманный. Каждая пауза – часть стратегии.

– Параграф третий, – повторила она. Другим тоном. Не настороженным – задумчивым. Нина – принципиальная. Но принципиальность – это не слепота. Если документ подписан ЦК – значит, линия партии. А линия партии для Нины – закон. Не обсуждается.