Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ) - Юрич Валерий - Страница 12

Она исчезла и через несколько минут вернулась с чистым горшочком, старой пошарпанной пиалой и глиняной кружкой, в которой плескалось то, что здесь считали питьевой водой. Она отдавала вкусом бочек и железа от ржавого обруча.

— Умничка! Где пиалу-то хоть достала? — я с удивлением посмотрел на довольно редкую для приюта посудину.

— Это… моя, — внезапно потупилась она, а потом раздраженно добавила: — Короче, неважно! На, держи.

Я не стал дальше до нее докапываться и расставил принесенную посуду на земле.

Для начала я налил в горшочек немного уксуса, добавил щепоть соли и чуть золы. Зола в правильной дозе делает раствор более действенным против нагноений, но, если переборщить — сожжет слизистую. Здесь нужна точность, особенно, если имеешь дело с Кирпичом. А у меня, как назло, не было весов. Только глаз, язык и опыт.

Я поднес раствор к носу, вдохнул, чуть коснулся кончиком пальца и лизнул. Кисло, жгуче, но терпимо. Хорошо.

Травы я размял в пиале, добавил каплю воды, и осторожно ввел эту зеленую кашицу в раствор. Перемешал, дал постоять. Настоящие настойки требуют времени, но у меня было меньше часа до отбоя и единственный шанс не схлопотать завтра переломы пальцев.

Запах стал сложным: мята пыталась перебить чеснок, полынь ворчала в глубине, соль и зола почти не чувствовались, но делали свое дело.

— Готово, — удовлетворенно выдохнул я.

— А для Кирпича? — осторожно поинтересовалась Мышь.

— Для Кирпича — особый рецепт. Добавим изюминку. — Я хмуро усмехнулся.

Я отлил половину общей жидкости в горшочек, а в пиалу плеснул еще уксуса. Это будет «эксклюзивное» полоскание для Кирпича: невероятно противное, но и наиболее действенное. В его случае требовался максимально быстрый результат.

Теперь оставалось главное — не дать всему этому превратиться в простой пахучий травяной настой.

Я обхватил пиалу с горшочком ладонями, вдохнул поглубже, немного задержал дыхание и медленно выдохнул в воду.

Эфир вокруг еле уловимо затрепетал, словно невидимая паутина. Я вновь представил себе сито — только теперь не очищающее, а направляющее. Мне нужно было, чтобы сила трав не соперничала друг с другом, а сложилась, как пальцы — в единый кулак.

Полынь — наружу, на заражение.

Мята — внутрь, на боль.

Подорожник с крапивой — на слизистую — затягивать микротрещины.

Соль — на промывку.

Чеснок — на убийство всего лишнего.

Уксус — на подталкивание процесса.

Все это я аккуратно «активировал» одним и тем же вектором: «очищать, а не разрушать».

Заклинанием это назвать было нельзя — скорей, ремесленным жестом. Старый, привычный навык, с которым я когда‑то, будучи еще молодым магистром, структурировал настои для опытов над мышами. Теперь мышей заменяли воспитанники приюта. Цинично, но честно.

Вода под пальцами чуть потеплела, потом вновь стала прохладной.

— Вот теперь точно все, — довольно улыбнувшись, резюмировал я.

Мышь сглотнула.

— И это… пить? — с ужасом уточнила она.

— Это — в рот, — кивнул я. — Но глотать не обязательно. Даже вредно. Полоскать и сплевывать. Поняла? — И я протянул ей горшочек.

Она кивнула еще раз, явно борясь с собой.

— Ты точно не хочешь первым попробовать? — не выдержала она.

— Очень хочу, — признался я. — Потому что у меня сейчас во рту кровища и воспаление не меньше, чем у любого из нас. Но если я начну корчиться от вкуса, ты просто встанешь и сбежишь. А мне надо, чтобы ты поправилась.

Мышь обреченно вздохнула, взяла горшочек обеими руками. Пахло оттуда так, будто кто‑то решил сварить суп из травы, старых носков и порошков от кашля.

— Чуть‑чуть, — сказал я. — Набери в рот, подержи, прополощи зубы и горло, а потом выплюнь вон туда, — я кивнул на особое пятно у стены, где земля и так была уже пропитана всем, чем только можно.

Мышь зажмурилась и слегка отпила из горшочка.

Лицо у нее перекосило так, будто ей залили внутрь расплавленный свинец. Она зажала рот руками и раздула щеки. Я увидел, как дернулось ее горло — организм рефлекторно пытался избавиться от гадости.

— Дыши носом, — напомнил я. — Считай до десяти. Потом выплюнешь.

Она задышала очень часто, как и положено мыши. Глаза у нее при этом заслезились. Потом резко наклонилась и с шумом сплюнула.

— Гадость‑гадость‑гадость! — выдохнула она, отплевываясь. — Ты, Лис, из ада это приволок, не иначе!

— Зато в аду теперь очередь за этим будет, — отозвался я. — Дыши. Как ощущения?

— Сначала жгло, — призналась она. — Сейчас… странно. Словно во рту холодно и пусто. И… зубы как будто скрипят.

— Это работают соль с уксусом и мятой, — кивнул я. — Еще раз. И все. На сегодня хватит.

Она покорно повторила процедуру, уже без истерики — хотя физиономия у нее при этом была достойна кисти лучшего петербургского карикатуриста.

Когда все закончилось, Мышь тяжело выдохнула, вытерла рот рукавом и неожиданно выдала с легким удивлением в голосе:

— В горле… легче.

Она будто сама себе не верила. Потрогала шею, сглотнула еще раз, прислушалась.

— Не так дерет. Будто… гладко стало. И глубоко не щиплет.

Я кивнул. Ответ был именно таким, на который я и рассчитывал.

— Завтра с утра еще раз прополощешь, — строго произнес я. — Только не перед самой баландой, а то вкус перебьет.

— Наше приютское дерьмо ничего уже не перебьет, — мрачно заметила она, но в глазах впервые за долгое время мелькнуло что‑то похожее на надежду.

Теперь пришла моя очередь.

Я плеснул себе в рот из горшочка — не из Кирпичевой пиалы, а из щадящего. Жидкость обожгла язык, прилипла к деснам, пролезла в каждую трещинку. Я почувствовал всю географию своего рта: щербинки на зубной эмали, нарыв у основания клыка, рану на внутренней стороне щеки, где удар Кирпича рассек слизистую.

Полынь шла первой — грубой, рваной волной, как прапорщик, врывающийся в грязную казарму. Следом ощущалась мята — мягко, прохладно, но при этом настойчиво. Чеснок заливал все тяжелым, липким слоем. Соль и уксус скребли по деснам, как жесткая щетка.

Глаза заслезились. Я терпел, перекатывая жидкость из стороны в сторону, пока язык не онемел. Потом наклонился и сплюнул в угол.

Кровь, вязкая слюна и остатки отвара образовали темное пятно на земле. Во рту осталось странное ощущение: чисто и свободно. Такого я не помнил даже после придворных порошков, которыми раз в неделю полоскали рот избранные члены Синклита.

— Долго полоскал. Еще и по своей воле, — оторопело прошептала Мышь. — Да по тебе психушка плачет, Лис.

— Был уже там, — еле слышно буркнул я себе под нос. — Императорский двор называлась.

Я сел, привалившись спиной к стене и дал голове немного остыть. Эфирная манипуляция, пусть и слабая, в таком теле забирала силы не хуже, чем часовая тренировка мушкетеров.

В животе урчало, ребра ныли, скула горела под мазью, но во рту действительно становилось легче. Горечь от трав уходила, оставляя после себя только легкую мятную прохладу и ту самую приятную пустоту, о которой говорила Мышь. Слизистая хоть ненадолго свободно вздохнула.

— Запомни, — сказал я, когда дыхание выровнялось. — Если на языке или деснах появятся язвочки, белые или красные пятна — скажешь мне. Значит, переборщили с уксусом или солью. Подправим.

— Ты как аптекарь говоришь, — буркнула Мышь. — Только без пузырьков.

— Пузырьки еще будут, — пообещал я. — Если доживем.

Мы оба помолчали.

За забором громко прокаркала ворона. В приютском дворе закричал кто‑то из младших — то ли в шутку, то ли от обиды. Солнце уже клонилось к горизонту, свет в нашем закутке становился вязким, теплым, как старый мед.

— Ладно, — наконец произнесла Мышь, поднимаясь. — Мне надо… — она неопределенно махнула рукой в сторону спальни. — А то если заметят, что нас долго нет, шум поднимут. А ты… — она окинула меня взглядом, в котором переплелись тревога и странное уважение, — не сдохни завтра. Кирпич тебя за язык повесит, если ему не понравится твое жуть‑полоскание.