Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ) - Юрич Валерий - Страница 13

— Посмотрим, — ухмыльнулся я в ответ. — Представляю его физиономию во время процесса. Ради такого зрелища можно и рискнуть.

Она снова фыркнула. Но сейчас это больше походило смех. А потом юркнула прочь, растворяясь в полумраке прохода.

Я остался один.

Плошка с мазью стояла у стены, прикрытая тряпкой. Горшочек с общим отваром мерцал в полутьме, как мутный изумруд. Отдельная, маленькая пиала с более крепким раствором дожидалась своего часа — Кирпичева доля.

Я прикрыл глаза и позволил себе несколько минут тишины.

Это была моя лаборатория.

Не мраморные столы, не кварцевые реторты и не реакторы, завязанные на кристаллы высшей очистки. Только плошка, камень, горшок, грязная тряпка и щель между сараем и стеной. Да еще пара пациентов — один добровольный, другая — понукаемая надеждой. Никаких протоколов, никаких ассистентов, никаких подписей под экспериментами.

Но принципы остались теми же.

Наблюдать. Фиксировать. Менять аккуратно. Учитывать слабость системы. Использовать то, что есть под рукой. Не ждать идеальных условий, потому что их никогда не будет.

Если злой рок, выбросивший меня из башен Академии в грязь, хотел лишить меня силы, то он жестко просчитался. Сила никогда не жила в башнях. Она живет в умной голове и в трудолюбивых руках.

Теперь мне оставалось просто делать то, чем я занимался всю жизнь: шаг за шагом двигаться к цели, от простого к сложному, от доступного к невозможному.

Сначала — мазь и полоскание. Потом — простые порошки от жара, настои для живота, примочки для гноящихся ран. Потом… если руки доживут, если не переломают пальцы, если настоятель не решит, что в приюте завелся опасный ведьмак, — что‑то посерьезнее.

Я вновь потянулся к Девятой печати. Она шевельнулась в глубине, как большой зверь, дремавший под толщей снега.

Я осторожно открыл один из «разделов» — не формулы арканомеханики, не схемы реакторов, а то, что слишком многие при дворе считали второстепенным: лечебные практики для солдат, дешевые, быстрые, использующие то, что всегда под рукой.

Кровь, грязь, поле боя, повозка с травами, захудалая лазаретная палатка — память принесла запахи и образы многолетней давности, когда я, еще молодой офицер, сам таскал раненых с передовой в тыл и пытался не дать им умереть хотя бы до рассвета. Там я впервые понял, что великие формулы мало чего стоят без умения промыть рану чистой водой и вовремя зажать артерию.

Сейчас поле боя называлось «приют».

Методы почти не отличались.

Я вытащил из памяти несколько простых сочетаний трав — от кашля, от воспаления, от тифа. Многие из них требовали того, чего здесь не было. Но часть подходила. Полынь, мята, подорожник, лопух, крапива, зола, соль, уксус, жир. Все это уже было у меня под рукой. Остальное можно потихоньку добывать у окрестных лавочников, обменивая на мелочи, информацию или услуги.

Пальцы зудели — не от мази, а от нетерпения.

Успокойся, Константин. Раньше ты двигал армию и промышленность. Сейчас двигаешь двух‑трех приютских оборванцев.

Суть не поменялась, методы и цели — тоже.

Сначала — выжить самому. Потом сделать так, чтобы вокруг стало меньше смертей. А уж после этого разобраться с теми, кто рискнет вставлять мне палки в колеса.

Глава 6

В животе болезненно сжалось — организм напомнил, что за весь день я так ни разу нормально и не поел. Впрочем, в приюте это было невозможно по определению. Да к тому же часть похлебки пошла на лекарство.

Ладно. Хватит на сегодня науки. Даже великий алхимик в теле четырнадцатилетнего мальчишки оставался привязан к очень простым вещам: еда, сон, безопасность.

Я спрятал мазь получше — чуть глубже, под доску, за которой хранились наши запасы золы и трав. Накрыл посудины тряпками, выбрался из закутка, и, пробравшись в спальню, с облегчением завалился на свои нары.

Доски под спиной были жесткими, но теплыми. В соседнем ряду кто‑то всхлипывал во сне, кто‑то сопел. Мышь лежала через два пролета, свернувшись калачиком, и дышала… уже чуть ровнее.

Рядом послышалась непонятная возня. Какой-то мальчишка поспешно уселся на краешек моих нар и воровато огляделся. Тим — подсказала память Лиса. Любитель пожрать снег.

— Ты че там ей дал? — шепотом спросил он. Тим был худой, жилистый, нос острый, глаза — прищуренные, постоянно на чеку. По Лисовым воспоминаниям, один из немногих, кто умел исчезать из-под удара быстрее, чем он прилетал.

— Вот ты-то как раз мне и нужен. Разговор есть, — так же тихо ответил я, поднимаясь на локте.

Он насторожился.

— Че за разговор?

— У тебя горло болит? — без лишних предисловий спросил я

Тим равнодушно хмыкнул.

— Почти всегда, — буркнул он. — С детства началось. Зимой снег ел, летом ледяную воду пил. А че, пить-то хочется. От это гадской воды из бочек блевать тянет.

— Верю, — отозвался я. — Хочешь — попробуем тебя полечить?

Он резко повернул голову, пристально всматриваясь мне в глаза.

— Как Мышь? — в его вопросе прозвучали недоверие, страх и интерес одновременно.

— Типа того, — кивнул я. — Но сначала ты мне кое-что принесешь.

Он усмехнулся.

— Так я и знал. Бесплатный сыр только у Семена под дубинкой.

— Не знаю, как там у Семена, но у меня все иначе. Сделаешь, и я тебя вылечу.

Тим немного подумал, но потом все-таки неуверенно кивнул.

— В общем, слушай внимательно. Завтра, когда пойдешь во двор, тебе нужно найти три вещи. Первое — кусочек угля. Черный, твердый, не шлак. Второе — яичную скорлупу. Из помойного ведра, с кухни, неважно. Третье — старый гвоздь. Ржавый. Справишься?

Тим замер.

— Нафига это тебе? — В его мире все эти предметы имели простое назначение: уголь — в печку, скорлупа — свиньям, гвоздь — в доску или кому-нибудь в ботинок.

— Это для тебя, — тихо ответил я. — И для твоего горла. Если принесешь — сделаю зелье. Не такое мерзкое, как у Мыши. Чуть… — я задумался, — вкуснее.

— Если соврешь — вломлю, — честно предупредил Тим. — По-настоящему. Не как Семен.

— Не вломишь, — уверенно ответил я. — Потому что я не совру.

Он усмехнулся еще раз, а потом исчез так же быстро, как и появился. Я слышал, как он еще долго ворочался на своей койке, переваривая идею, что ржавый гвоздь может быть шагом к здоровому горлу.

Я закрыл глаза.

В уши лезли голоса прошлого: Император, сухой князь Голицын, звон эфирных печатей, гул реактора. С ними вперемешку — сиплый голос Тима, хрип Семена, смешок Кирпича, тихое «в горле легче» от Мыши.

Мир сузился до двух реальностей: той, из которой меня выгнали, и этой, в которой меня еще не приняли.

На стыке этих двух пространств и должен был появиться новый человек по имени Лис.

Я уснул быстро, как это часто бывало после тяжелых дней в лаборатории: рывком, почти с обрывом. Засыпал я с одной ясной мыслью:

Завтра утром ко мне придет Кирпич. И от того, что он унесет из моего закутка — облегчение или ярость, — зависело очень многое.

Проснулся я от странного ощущения. Боли в моем теле явно поубавилось. И это было… непривычно.

Поначалу я просто лежал, уставившись в щель на потолке, и перебирал ощущения, как хирург — инструменты.

Голова гудела, но без вчерашнего звонкого эха при каждом движении глаз. Скула ныла тупо, тягуче, но уже не пульсировала. Ребра отзывались болью, но только когда я пытался глубоко вдохнуть. Живот напоминал о себе легким тянущим ощущением, а не раскаленным прутом.

Лекарства работали.

Я осторожно потрогал щеку. Кожа была горячей, но менее распухшей, чем я ожидал. Пальцы встретили шершавый, подсохший слой мази. Я провел по ребрам — там тоже чувствовалась сухая пленка.

Значит, за ночь она не впиталась полностью, но успела сделать свое дело.

Слева кто‑то сопел. Я повернул голову — осторожно, чтобы лишний раз не беспокоить шею.

Мышь спала, уткнувшись носом в колени. Рубаха задралась чуть выше, обнажив бок. На ребрах темнело пятно моей мази. Дышала она заметно свободнее, чем вчера: вдохи были все еще частыми, но уже не такими рваными, без этого мерзкого, сдавленного хрипа на выходе.