Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ) - Юрич Валерий - Страница 30

Я еще раз сбросил фильтры и проверил действие артефакта, но на этот раз, превозмогая давление и тревожность вперемешку со смертельной тоской, вышел за невидимую границу — и почти сразу мне стало легче. Контраст был настолько явным, что даже человек без малейшей магической чувствительности спокойно его уловил бы.

— Неплохо, — довольно прошептал я. — Весьма неплохо.

Теперь оставалось самое важное: сделать так, чтобы мои люди могли свободно заходить внутрь этой сферы и безбоязненно оставаться внутри.

Много времени на это не ушло. Четыре колечка-оберега из медной проволоки — одно сделал про запас — я смастерил довольно быстро. Простейшая руна изоляции при помощи острого гвоздя легко легла на медь. Закрепил я все это дело несложной магической формулой и каплей собственной крови. Через три четверти часа кольца-обереги были готовы. Делал я их на глаз. Но при желании любое из них можно было подогнать под размер пальца будущего владельца.

Суть работы этих артефактов строилась на простейших принципах резонанса. Кольцо, активированное кровью создателя, работало как эфирный диэлектрик. Оно создавало вокруг носителя тончайший контур, который резонировал с основным полем Тихого Колокола и заставлял губительные вибрации огибать носителя, не затрагивая его психику. А моя кровь служила уникальным ключом доступа, сигнализирующим артефакту, что к нему приближается свой человек.

Испытав действие кольца на себе и вполне удовлетворенный результатом, я без особых приключений добрался до своей койки и сразу же провалился в глубокий сон.

Утро началось с раздражающего звона приютского колокола. Я проснулся с глухой болью в висках. От ночной работы с сетью и Тихим колоколом голова ныла так, словно по ней сутки стучали деревянным молотком. Вокруг уже шуршали, сопели, застилали кровати. Семена нигде не было видно, и это был единственный момент, который действительно радовал в это хмурое утро.

После молитвы и скудного завтрака я, для отвода глаз, немного посидел в общем зале, чтоб не вызвать подозрений излишней поспешностью. А потом поплелся во двор. Для посторонних — просто забитый щенок, которому хочется спрятаться подальше от чужих глаз. На самом же деле мне нужно было проверить работу артефакта. Но для начала следовало дождаться остальных на нашем привычном месте. Во время завтрака мы сидели порознь, чтобы не привлекать к нашей компании особого внимания.

Я свернул за сарай — и замер.

На моем месте, привалившись спиной к стене, сидел Кирпич.

Лицо землисто-серое, осунувшееся, губы сжаты в тонкую нитку. Глаза, обычно наглые и тяжелые, сейчас были мутными, с желтоватым налетом усталости. Несмотря на прохладное утро, пот крупными каплями выступил на лбу.

Правое плечо Кирпича было перетянуто какой-то тряпкой. Она засохла, потемнела от крови, местами даже почернела. По краю уже проступали свежие, влажные пятна.

Он поднял голову, увидел меня и даже не попытался изобразить свою обычную ухмылку.

— Лис… — голос у него был хриплый, сдавленный. — Дело есть.

Я сразу почувствовал — от него тянет болью, как от раскаленной печи. И не только обычной, физической. Эфир вокруг него был рваный, мутный, с островками застоявшейся вони. Если срочно ничего не предпринять, человек с такой аурой долго не протянет.

— Давно тут сидишь? — тихо спросил я, сразу переходя на деловой тон.

— Часа четыре. Внутрь идти пока нельзя — спалят. Поможешь? — И он с надеждой посмотрел на меня.

— Что произошло? И самое главное — как давно?

— Плечо слегка поранил, — уклончиво ответил он. — Часов десять назад.

— Слишком хреново выглядишь для легкого ранения. Показывай, что у тебя там.

Он хотел было что-то грубо ответить, но вовремя осекся и послушно подцепил края окровавленной тряпки здоровой рукой. Грязная материя прилипла к коже и никак не хотела отходить. Когда Кирпич дернул чуть сильнее, то внезапно еще больше побледнел, и болезненно сжал зубы.

— Стой. — Я подался вперед. — Давай я.

Кирпич обреченно кивнул и привалился к стене.

Очень осторожно я начал отлеплять ткань от кожи, помогая себе пальцами. Подсохшая кровавая корка хрустела, как старая смола. В нос тут же ударил запах — густой, сладковато-приторный, знакомый до отвращения.

Запах начинающейся гнилостной инфекции.

Когда тряпка наконец отошла, рана открылась полностью, как грязный, разорванный зев.

Пулевое ранение, сразу понял я. Пуля прошла по касательной, чуть выше середины плеча. Не пробила, а глубоко срезала плоть, оставив продолговатый, рваный желоб. Края плоти были ободраны, местами вдавлены внутрь, как будто их прошкрябали тупым ржавым ножом. Часть кожи вообще висела лохмотьями.

В центре желобка уже скопилось густое, тягучее, желтовато-зеленое месиво. Оно блестело, как заварной клейстер, и медленно, упрямо сочилось наружу при каждом неосторожном движении. По краям нагноение подсохло, образовав серовато-коричневую корку, к которой и прилипла тряпка.

Кожа вокруг была темно-красная, местами переходящая в синюшный оттенок. Область воспаления ширилась — сантиметров на пять-шесть во все стороны. На ощупь — горячая, пышущая жаром, особенно по сравнению с холодными пальцами Кирпича.

Я прошелся взглядом чуть дальше. От воспаленной раны тонкой, едва намеченной дорожкой, вверх, к шее, тянулась красноватая прожилка — воспаленный лимфатический сосуд — пока еще еле заметная, но с устойчивой отрицательной динамикой.

Плечо отекло, стало толще, чем здоровое. Любое движение руки отдавалось в рану рваным всплеском боли. Я видел, как напрягаются мышцы на шее Кирпича, когда он даже просто шевелит пальцами.

— Плохо дело, — выдохнул я, больше для себя. — Огнестрельное ранение. Пуля прошла по касательной… Рана сильно загрязнена. Прогрессирующий сепсис. Еще несколько дней — и тебя можно будет выносить вперед ногами.

— Да ладно тебе, — попытался ухмыльнуться Кирпич, но получилось криво. — Живой я… Так, чутка задело.

— Чутка задело — это синяк, — отрезал я. — А это… Надо было сразу ко мне идти, а не отсиживаться здесь. Куда ты на этот раз вляпался?

Кирпич раздраженно дернул плечом и тут же поморщился.

— Не твое собачье дело, Лис, — буркнул он. — Если скажу, что под телегу попал, ты ж, один хрен, не поверишь. Было дело. Ночью. Возле порта. На работе. Это все, что тебе нужно знать.

Порт. Ночь. Работа. И пулевое ранение. Значит, либо жандармы, либо такие же отморозки, как Кирпич. Лезть с дальнейшими расспросами — идиотизм. Сейчас самое главное, чтобы он вообще дотянул до вечера.

— Не хочешь — не говори. Главное, чтобы за тобой никто не приперся, пока я тебя лечить буду. И учти: если там внутри засел хоть небольшой кусочек свинца или другие твердые крупицы, будешь гнить заживо. В лучшем случае — руку оттяпают. В худшем… в общем, сам понимаешь.

Он молча посмотрел на меня. Я чувствовал, как привычная бравада борется в нем с простой, животной паникой.

— Чего делать надо? — наконец выдавил он, хрипло.

Я удовлетворенно кивнул. Согласие на лечение — первый шаг к выздоровлению.

— Нужно вычистить из твоей раны всю накопившуюся гадость, промыть, а потом стянуть и зашить. Иначе она так и будет жрать тебя изнутри.

— Зашить? — он непроизвольно глянул на свое плечо. — Иглой прям?.. Как шкуру?

— Да, — спокойно подтвердил я. — Как рваный рукав. Только аккуратнее. И особой нитью. Иначе края не сойдутся или загноятся, и придется все начинать сначала.

Он стиснул зубы.

— Ладно. Что для этого нужно?

Вот это был совсем другой разговор.

Я быстро прикинул, что у меня уже есть: мазь, уголь, соль, немного сушеных трав в тряпичном мешочке. Для полноценной работы этого мало.

— Слушай внимательно, — я перешел в свой привычный, сухой, деловитый тон. — Нужно вот что.

Я загибал пальцы:

— Чистая вода. Чем чище — тем лучше. В идеале — из колодца. Воды надо много. Не вздумай начерпать из лужи или из канавы.