Привет, я влип! (СИ) - Дюжева Маргарита - Страница 37

— Симку вынь, вставим в другой телефон.

— У нее электронная. Без физического носителя, — Сергей выругался и отшвырнул от себя безжизненные обломки.

— В ноутбуке смотри!

В ноутбуке у меня ничего не было. Только рабочие документы, папки с заказами, какие-то фотографии. Никакого банкинга, никаких заходов в личные кабинеты.

— Дома разберусь, — Сергей схватил со стола мой ноутбук и принялся запихивать его в свой рюкзак, — там наверняка много полезного.

Отчим, разъяренный моей выходкой, шмыгнул злющим взглядом по сторонам.

— Это что за говно? Лягушка? Сейчас я ей башку проломлю и наизнанку выверну, — с этими словами он ринулся к террариуму, и я, перепугавшись до смерти, закричала:

— Не тронь его.

— Еще как трону. Пока мы там концы с концами еле сводим, она всяких тварей раскармливает. Мать до истощения довела.

Чтобы концы с концами сводить, надо не с лягушками бороться, а работать! Не только толстым задом по дивану елозить и ждать пока кто-то наварит жратвы и вложит ложку в руку, но и что-то делать самому! И мать не я довела. А вы!

Жаль, что снова не хватило смелости сказать это вслух. Рядом с ними я чувствовала себя слабой, беззащитной, не способной ни на что.

— Значит так. Ты сейчас выходишь со мной, садишься в машину. Молча! И если хотя бы пикнешь, или попытаешься что-то выкинуть, я это зеленого уебка посажу на сковороду и зажарю, а ты будешь смотреть на это. Поняла?

— А потом еще и жрать его заставим, — хохотнул Сергей, явно забавляясь происходящим.

Они могли, запросто. С превеликим удовольствием. Что угодно, чтобы сделать мне плохо, указать на то место, которое я должна занимать по его мнению, обломать крылья.

И я…сдалась.

Вот так да. Из-за нелепой лягушки, которая таращилась на нас испуганным взглядом.

Мозгами понимала, что у них нет никаких прав вынуждать меня к чему либо, что я не рабыня, не собственность, не прислуга и не станок по производству денег, но ничего не могла сделать.

— Жаль, эта телефон разбила, — досадливо сокрушался Сергей, когда мы уже тряслись в его замызганной провонявшей куревом и потом колымаге на загородной трассе, — я бы сейчас покопался в грязном бельишке.

— Хер с ним с бельем. Меня больше деньги волнуют. Наверняка накопила достаточно за это время.

— Я не копила, — просипела я, не отводя взгляд от окна, — знала, что вы рано или поздно заявитесь и попробуете отобрать.

— Врешь! — отчим обернулся с переднего сиденья, дыхнув мне в лицо гнилыми зубами, едой и еще хрен знает чем, — Все у тебя есть. Просто ты, жадная тварь, прячешь бабло, а семья должна на пособия выживать!

— Так идите и заработайте! — не выдержала я, за что тут же поплатилась, он схватил меня за грудки и дернул к себе, так что я буквально воткнулась коленями в спинку.

— Я смотрю, осмелела за это время? Язык из жопы достала?

Я попыталась вырваться. Но он держал так крепко, что ворот впивался в горло, мешая нормально вдохнуть:

— Я тебя мигом научу уважать отца.

— Я…

— Напомнить, кто тебя растил, поил? Кто тебя содержал пока ты была маленькой?

Сергей за рулем мерзко заржал.

Содержал? Я не помню какого-то прекрасного содержания, за которое хотелось бы отблагодарить. Синяки помню, вечера, проведенные носом в угол, помню, стыд за то, что хуже всех помню. А отцовского участия, содержания и прочих прелестей — нет. Не помню.

— У, блин, — замахнулся отчим, но не ударил. Вместо этого оттолкнул так, что впечаталась в спинку сиденья, — тварина неблагодарная.

К горлу подступил ком, а глаза начало жечь от слез.

— Если так отпирается, значит точно баблишко имеется.

Я снова возвращалась в этот ад!

— Надо было лягуху с собой забирать, — досадливо сказал Сергей, — не сообразил что-то. На палку ее насадить и над костром держать. Эта, — кивок в мою сторону, — все свои секреты, коды и прочее выложила бы как миленькая.

— Так надо было не жопой думать! — рыкнул на него отчим, — но ничего посидит на голодном пайке, мигом все вспомнит. Тем более дома мать — от нее воспитательный эффект покруче, чем от лягушки будет.

От мерзкого намека меня затошнило. Ублюдки. Какие же они все-таки ублюдки.

— Дай сюда, — отчим снова перегнулся назад и, выхватив у меня сумку, принялся в ней рыться. — Так это что? Паспорт, права? Забираю. Карты — тебе они больше не понадобятся. Что еще?

Наличка — немного, всего рублей пятьсот, исчезли в карманах отчима.

Жвачка — он выдавил полпачки себе на ладонь и мигом закинул в рот.

На карте, к счастью, денег практически не было. Я буквально на днях получила плату за заказ и перевела на счет под проценты. И пока родственники не забрались в мой банковский кабинет — этот счет в безопасности.

Вот только надолго ли?

Глава 19. Дом, милый дом…

Дом, милый дом…

Как же меня тошнит от одного твоего вида. Как скручиваются кишки в тугой узел от запаха и ощущения унылого запустения.

Мы приехали уже в потемках. Сквозь мутные окна, наполовину завешенные шторами, пробивался желтый свет.

— Иди, поприветствуй мать, стерва неблагородная.

Отчим привычно оседлал своего любимого конька — старался внушить, что я должна быть ему за что-то благодарной и не имею права слова поперек сказать.

Увы. Я прожила два прекрасных года, да не без проблем, да порой было непросто, но в целом я была довольна. За это время я начала осознавать, что ни черта я не должна. И сейчас, трясясь от страха и негодования, пока шла к родному крыльцу, мысленно клялась себе, что не позволю им затянуть меня обратно и снова превратить в тень. Не знаю как, но вырвусь.

И мысль в голове пульсировала, что надо как-то дать Ваньке знать о том, где я и что со мной случилось. Он приедет, он спасет. Я знаю.

В прихожей мерзостно воняло вареным рубцом. Не знаю почему, но отчим всегда уважал это блюдо, хотя вонь после приготовления стояла такая, что хоть кастрюли выбрасывай. Когда я приходила в школу после таких пиршеств, от меня разило то ли тухлятиной, то ли навозом, то ли еще черт знает чем. И я сидела за партой вся такая вонючая, и краснела, потому что одноклассники шептались за моей спиной и хихикали.

Плохие воспоминания из детства обожгли. Они смотрели на меня из каждого угла, кровожадно скалясь и облизывая желтые зубы.

Услышав наши шаги, из кухни вышла мама в замызганном трикотажном халате, серым хвостом на макушке и некрасивой морковной помадой.

От нее пахло дешевыми духами и тем самым рубцом — смесь ядерная и тошнотворная. У меня тут же запершило в горле и защипало глаза.

Мать была жалкой! И нелепой! И ни черта не делала для того, чтобы изменить ситуацию. А ведь она когда-то была красавицей — высокая, осанистая с ладной фигурой и мягкими чертами лица. Если бы она сразу ушла от отчима, то наверняка бы нашла кого-то другого. Того, кто бы ее любил, берег, ухаживал. Но она не ушла. Цеплялась за него, как будто это было истинное сокровище, а не говно на ляшке, в рот заглядывала, нахваливала на публике. Для нее было важнее, что скажут посторонние люди, чем свое счастье. Важнее было быть хоть с кем-то, чем сохранить саму себя.

И что в итоге? Молодость прошла, все шансы упущены, а посторонним глубоко фиолетово, что у нее и как.

— О, Васенька приехала, — улыбнулась она, как будто ничего странно не произошло, и полезла ко мне обниматься.

От ее прикосновений я одеревенела.

Они не вызвали ни сожалений, на радости, только жалость и что-то на подобии отвращения.

— Здравствуй мам, — голос мой хрипел и надламывался, — как дела?

— Замечательно. Дочка приехала, теперь все наладится.

Ни черта не наладится, мам. Ни черта…

— Мойте руки, идемте ужинать.

— Ей не положен ужин! — припечатал отчим.

— Но…

— В моем доме я решаю, кто ужинает, а кто нет!

— Это дом моего родного отца, — неожиданно для самой себя сказала я, за что получила еще одну оплеуху.