Привет, я влип! (СИ) - Дюжева Маргарита - Страница 38

— Петя! — воскликнула мать, но тут же заткнулась, стоило ему только зыркнуть своими поросячьими глазками в ее сторону.

— Иди к себе и не выходи, пока не разрешу!

Молча, приложив руку к пылающей щеке, я ушла.

За два года моего отсутствия дом превратился в свинарник. На полу пыль и следы от грязной обуви, стекла мутные, обои пожелтели. В одном месте промочило крышу — там все вспучилось и покрылось плесенью.

Зато в гостиной стоял огромный недешевый телевизор — отчим любил смотреть футбол на большом экране, а в комнате у брата, мимо которой я прошла, пока добиралась до своей, стоял системный блок, сияющий разноцветными огнями и дорогие колонки.

Мальчики на своих хотелках не экономили, а на все остальное им было плевать.

В моей комнате все было еще хуже. На стульях — какие-то пакеты. На кровати — завал старого шмотья. Вишенка на торте — вонючие носки, лежащие на подоконнике. Кто их оставил — не знаю, а внюхиваться не было ни малейшего желания

Я спихнула все на пол, уселась на край кровати и зарылась ладонями в волосы. Так сильно давило в груди, так жгло, что не вдохнуть.

Я не хотела здесь быть. Не могла! Мне физически было больно от этой удручающей атмосферы запустения и безнадеги. Надо бежать. Но как? Отчим ясно дал понять, что если ослушаюсь — отыграется на матери.

Замкнутый круг и никакого просвета.

Чуть позже она проскользнула ко мне в комнату серой тенью и села рядом.

Я не знала о чем с ней говорить. Мы давно были посторонними людьми, с тех пор как она раз за разом делала выбор не в пользу ребенка, а в пользу мужских причиндалов. И вряд ли за эти годы что-то изменилось.

— Зря ты Пете про дом напомнила. Мужчины не любят таких слов. Это ущемляет их самолюбие.

Так и есть. Все по-прежнему.

— Мое самолюбие тебя не волнует?

— Ты женщина. Твоя участь терпеть.

— Это сказал? Отчим?

— Это житейская мудрость, — со снисходительной улыбкой ответила она, — с возрастом ты поймёшь…

— Не пойму мам. И не собираюсь понимать. Я лучше одна буду, чем вот так.

— Это ты сейчас так говоришь, а потом осознаешь, что одной жить — курам на смех. Женщина всегда при мужчине должна быть, иначе это пустышка, а не женщина. Он хозяин…

Бесполезно. Все бесполезно. Ее уже не спасти. И что хуже всего, она не хочет, чтобы ее спасали. Она привыкла, смирилась и уже не помнит другой жизни.

— Надеюсь, ты не додумалась отписать ему дом?

Судя по тому, как покраснели бледные щеки, еще как додумалась. Я ни на что не собиралась здесь претендовать и тем более воевать за свою долю с родственниками, но мне было спокойнее знать, что дом принадлежит матери, а не отчиму.

— Где мой ноутбук мам? — спросила я.

— У Сереженьки. Сказал, что ему надо что-то там посмотреть.

— Ты хотела сказать, украсть мои идеи и проекты? Потому что сам никогда до таких не додумается?

— Нет-нет. Ты что! Он просто посмотрит, — проблеяла она, сама не понимая, насколько нелепо звучали ее оправдания.

Я уверена, что сейчас брат сидел в своей комнате и с пеной у рта все перекачивал к себе на комп, исходя на навоз от зависти. Его всегда бесило, что мне доставались такие заказы, которые он никогда не получит. С его точки зрения, это было верхом несправедливости, ведь он самэц, а я девка тупая, и права не имею ни на хорошие заказы, ни на связи, ни на признание. При этом никогда не стеснялся жрать за счет этой тупой девки.

Ой все. Тошнит от одной мысли об этом.

— Ты это, Васюш… — мать подсела ближе, взяла меня за руку и доверительно прошептала, — не расстраивай Петрушу. Скажи ему эти несчастные пароли или чего он там у тебя просит. Ну чего тебе атмосферу в доме портить? Все равно же все вместе, семья…

Я высвободила руку и мёртвым тоном сказала:

— Я ничего не собираюсь сообщать твоему мужу. Пусть хоть до смерти забьет и голодом заморит.

— Ты чего, — испугалась она и замахала руками, — глупости не говори. Он такого не сделает.

— Он ударил меня, мам. Снова.

— Тяжелый день…

— На твоих глазах.

— Вась, ну ты же знаешь, у него характер такой взрывной…

— И ты ничего не сделала.

У нее забегал взгляд:

— На самом деле он хороший, отходчивый. Просто не надо провоцировать. Я же говорила тебе, наше дело — быть мудрыми.

— Не нужны мне такие дела. И я ничего не буду ему говорить, пусть больше тебя не подсылает. А если еще раз тронет — я напишу заявление в полицию.

— Ты что такое говоришь-то?! — ужаснулась она, — какая полиция? На отца-то родного?

— Он мне не отец. А теперь извини, я хочу спать. У меня, знаешь ли, тоже был тяжелый день.

— Вась, ну ты подумай о том, что я сказала, — она снова завела свою пластинку. — Зачем настроение всем портить? Скажи ты ему эти несчастные циферки и живи спокойно. И ему тоже волноваться вредно, сердечко шалит.

Сердечко у него шалит, потому что жрет как свинья и целыми днями на диване валяется.

А я спокойно буду жить, только когда вырвусь из этой дыры вместе с тем, что смогла заработать своим собственным трудом.

— Спокойно ночи, мама, — я завалилась прямо поверх вонючего одеяла и прикрыла глаза, а она еще немного потопталась в комнате и, так и не найдя подходящих слов для старшей дочери, вышла.

Чуть позже я услышала, как в замочной скважине скрипнул ключ.

Меня заперли, чтобы не надумала ночью сбежать.

Через окно не выйти — помню, отчим еще после моего прошлого побега поставил решетки, якобы для красоты и от воров. Так что добро пожаловать в тюрьму.

Конечно, я не смогла заснуть. Из комнаты брата бухала музыка, в гостиной надрывался телевизор. Мать гремела грязной посудой на кухне, а я лежала, молча глотала слезы и молилась, чтобы меня кто-нибудь спас.

На следующее утро, мама принесла мне завтрак — чай и бутерброд с маслом.

— Что-то у нас тихо.

— Петенька спит, а Сереженька за продуктами в город поехал, — не без гордости сказала мама, тактично умолчав о том, что за продуктами он отправился с моей картой.

К сожалению, Петенька вскоре проснулся. Я слышала, как он гоняет мать по кухне: дай ложку, дай хлеба, где салфетки, а она суетилась и бормотала:

— Сейчас, Петруш. Сейчас.

Чуть не стошнило.

Позже, когда он насытился, раздалось хриплое:

— А эта что там сидит? Пусть выходит. Жрать готовит, убирается. Мне нахлебники и тунеядцы в доме не нужны. Пусть отрабатывает.

Отрабатывает что, мать твою?

Плохую карму? Грехи предков? Что?! Я не понимаю, за что мне весь этот кошмар.

Недолго думая, я закрыла дверь изнутри на задвижку, а потом еще и тяжелый дубовый комод подвинула, и стулом для надежности подперла.

— Чего она там гремит?

— Не знаю, Петенька.

— Так иди мля и проверь! Овца.

Маменька послушно пошлепала к двери, опустила ручку и, когда не открылось, удивленно сказал:

— Ой, заперто.

— Что значит заперто? — тут же окрысился отчим.

— Васена, у тебя дверь заело, — заискивающе пролепетала мать, как всегда, пытаясь угодить всем и сразу.

— Не заело. Я ее заблокировала.

— Что она сказала?! Заблокировала?! — послышался грохот отодвигаемого стула и тяжелые шаги. Потом удар кулаком по двери, — а ну-ка немедленно открыла, зараза! В моем доме только я решаю, где и кто может запираться.

Мама что-то лепетала, пока он на нее не прикрикнул, а я сидела на полу в комнате, привалившись спиной к содрогающемуся от яростных ударов комоду и закрыв глаза.

Сколько я так продержусь?

День. Два? Они все равно высадят эту дверь.

А что потом?

Что?

Сергей вернулся через пару часов. Я видела, как он тащил из машины два доверху набитых пакета. Дом тут же наполнился звоном пивных бутылок и ароматом жареного мяса, с трудом перекрывающим вчерашнюю вонь рубца. Кажется, у них еще был торт, фрукты, колбаса.

Как всегда, все спустят за один день, не думая о том, что будет завтра. Да и зачем? У них ведь теперь снова есть Василиса, которой можно сесть на плечи, сказать, что надо быть мудрой, припугнуть и дальше жить в свое удовольствие на всем готовом.