Бывшие. Врачебная Тайна (СИ) - Дюжева Маргарита - Страница 31

— Наверное, решила спасать от пагубного влияния деревенской мамаши-недотепы.

Он молчит, недовольно хмурится.

— Предупреждаю сразу. Я к ней не поеду. И к дочери не подпущу. И если ты надеешься меня переубедить…

— Нет, Алин. Никаких переубеждений. Я сам вас к ней не пущу. Она свой выбор сделала еще тогда. Больше говорить не о чем. Только если ты сама, когда-нибудь этого захочешь.

Я сомневаюсь, что такое желание у меня возникнет, но точно знаю, что Вольтов поддержит. Он на моей стороне. Нет, неправильно. На нашей!

Через неделю я первый раз пригласила его в гости. Правда получилось, что гостем он стал в основном для Кнопки, а не для меня.

Она буквально оккупировала все пространство, вывалила на ошалевшего папашу все своих кукол, плюшевых игрушек и машинки. Потом и вовсе заставила его собирать конструктор.

Он ни словом, ни взглядом не показал, что устал, или что ему не интересна вся эта детская возня. Играл, а под конец вообще так увлекся, что конструктор дособирал сам в то время, как детка уже уснула.

— У нее был сложный день, — шепчу, возвращаясь из детской, — так много эмоций.

— Угу, — буркнул он, от усердия высунув кончик языка. Тяжело большими мужскими пальцами пристраивать крохотную деталь на вершину башни. Но он хирург, а не абы кто. Так что справился.

— Все! Готово! — Арс аж светится, рассматривая полученную красоту, — кто тут лучший архитектор? Ммм?

— Детский сад, — хмыкаю и, покачав головой, иду на кухню.

Спустя минуту, следом за мной бесшумной тенью появляется Арсений.

— Я, наверное, пойду. Поздно уже.

На улице совсем темно, а дорога до города займет несколько часов. Я не хочу, чтобы он подвергал себя опасности на ночной трассе. Поэтому отворачиваюсь к окну, и как бы между прочим произношу:

— Если есть желание — можешь остаться, — я лягу с Кирой, а тебе постелю в большой комнате.

Секундная заминка, потом:

— Если ты надеешься, что включу благородного оленя и откажусь, то зря.

В этом весь Вольтов.

Мне с трудом удается спрятать улыбку:

— Вообще в тебе не сомневалась.

— Ты уверена, что вам будет удобно? Что не помешаю? — спрашивает совсем другим тоном. Серьезным и крайне проницательным. Я чувствую его взгляд между лопаток и не на хожу сил обернуться,

— Не помешаешь. Кира будет рада проснуться утром и обнаружить, что папа никуда не делся.

— А ты? — тихо спрашивает он, — ты будешь рада?

— Это провокационный вопрос, — усмехаюсь, глядя на его отражение в окне.

Вольтов стоит, подпирая плечом стену, руки в карманах, взгляд — на меня.

Проклятые мурашки никак не хотят успокаиваться, но я не так смела, чтобы бросаться в омут с головой, в одночасье забыв о всех бедах.

Мне непросто дались эти годы. Я пытаюсь встать на ноги, зализать раны, нанесенные близкими, и расправить крылья. И мне до чертиков страшно оступиться еще раз и упасть.

— Это просто вопрос.

— Конечно, я буду рада. Мать всегда счастлива, когда счастлив ребенок.

Ну, допустим не всегда — если вспомнить мою собственную — но это уже исключение из правил.

— Выкрутилась, да? — смеется Вольтов.

И от этого тихого, грудного смеха у меня не то, что мурашки…а мурашищи размером с кулак.

— У меня где-то была новая зубная щетка, — бормочу, пытаясь скрыть смущение и проскакиваю мимо него в коридор.

Боже, где мой воздух?! Кто украл мой кислород?!

Голова идет кругом, но я пытаюсь держать себя в руках.

Пока Арсений умывается, стелю ему на диване в гостиной и сбегаю в детскую, трусливо решив, что утро вечера мудренее.

Только вот беда, сколько ни ворочаюсь, сколько ни ругаю себя всякими разными словами — легче не становится. Сердце гремит так, что его, наверное, не только Вольтов слышит, но весь район.

Дыхание — как у загнанной лошади. Приходится сдерживаться, чтобы не пыхтеть как паровоз, а то так и Киру разбудить можно.

Во рту пересохло, в груди гремит, в голове вообще не пойми что творится. Но самое жуткое во всем этом, что тело реагирует на присутствие Вольтова в доме совершенно беспардонным образом. Внизу живота было горячо и мокро, и густыми кольцами сворачивается желание.

В итоге я встаю, и как безумная таращусь в окно, на фонари, на дом напротив, на небо. Пытаюсь себя отвлечь составлением плана дел на завтра и пересчетом звезд на темном бархате небес.

Фигня! Все фигня!

Этот дурман ничем не перебить.

В итоге у меня начинает болеть голова и приходится на цыпочках красться на кухню, доставать пластиковый контейнер с лекарствами, наливать воду.

И только я хочу отправить несчастную пилюлю в рот, как на мое запястье ложится чужая, горячая ладонь.

— Арс! Ты испугал меня! — шепчу, а у самой голос звенит и ломается.

Он стоит рядом со мной. Так близко… и в глазах светят блики от уличных фонарей.

— Что ты принимаешь?

— Голова разболелась…

— Не только у тебя, — смотрит пристально, и я тону в этом взгляде.

— Таблетку дать?

— Таблетка не поможет. Ничего не поможет, разве что…

— Что? — глупо переспрашиваю я, наблюдая за тем, как расстояние между нами сокращается.

Ближе, еще ближе.

Жар его кожи проникает даже через ткань ночной сорочки.

Она ни черта не сексуальная, без атласа и кружев. Мне даже становится неудобно оттого, что он видит меня такую, домашнюю.

Но Вольтов убивает все мои сомнения одной простой фразой:

— Я так скучал Алин. Ты бы знала, как все это время я скучал. Каждый день. Каждую секунду.

У меня скручивает за ребрами и тает:

— Я тоже скучала.

Когда наши губы соприкасаются, я забываю о том, что организм должен дышать. Все мои ощущения концентрируются на этом мужчине и его прикосновениях. Сначала бережных, недоверчивых, будто он боится, что я улизну, растворюсь, оставив после себя лишь горький дым, а потом все более настойчивые.

Я теряю связь с реальностью и могу только одно — отвечать на его ласку со всей страстью, на которую только способна и в полубеспамятстве повторять его имя.

Горячо, остро, на грани. Мы истосковались друг по другу и пытались насытиться, компенсировать все эти годы, проведенные в разлуке. Сходили с ума, тонули, сгорали дотла и воскресали.

Любили. До дрожи. Здесь, сейчас и навсегда.

Эпилог

Полтора года прошло с тех пор, как мы снова сошлись с Вольтовым.

И за это время жизнь очень поменялась.

Перво-наперво мы возвели бронированные стены от «родственников», чтобы не позволить им соваться в нашу семью со своими ценными указаниями на то, как нам жить и с кем, чем заниматься и как дышать.

Были еще попытки нас поссорить и неоднократные. Моя маман звонила и мне, и ему, и даже в управление Здравоохранения. Мол врачи нынче наглые пошли и вместо того, чтобы пациентов лечить, они развратом смеют заниматься. Придумала какие-то осложнения, даже справки липовые собрала, мол навредил он ей. Арсения тогда на работе тряхануло неслабо, но комиссия прошла без сучка и задоринки, ведущие специалисты подтвердили и одобрили каждый его шаг. Его оставили в покое, извинились, а матери вынесли предупреждение, что еще одна такая выходка и будет возбуждено дело о клевете.

Вот воплей было! Конечно же я оказалась виновата больше всех, потому что, цитирую: «променяла мать родную на хрен подзаборный». Правда не совсем цитата получилась, на самом дела там было все гораздо более грубо и нецензурно.

Мать вообще отжигала. Даже после разбирательства она имела наглость звонить, орать в трубку и чего-то требовать. Последней каплей стало:

— Пусть этот мерзавец выпердыша своего забирает и сам на своем хребте везет! А твое место возле матери! Вернись немедленно, пока я за тобой не приехала и за ухо домой не оттащила.

После этого она пошла в бан. И о том, как у нее дела, я узнавала либо от сердобольной соседки, либо от тети Фаи, которая обеспокоилась душевным здоровьем младшей сестры… и организовала ей встречу с людьми в белых халатах. Увезти не увезли, но на галку поставили. Это заставило маму немного сбавить обороты, но раз в пару недель она все-таки звонила, чтобы напомнить о том, что я не дочь, а сплошное разочарование.