Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 25

Он попытался заблокировать, и мой удар соскользнул по железу, потеряв часть силы. Но только часть. Труба обрушилась ему на макушку с мерзким глухим звуком, от которого у меня самого сжался желудок.

Только бы не убить.

Крупный покачнулся. Картуз слетел, обнажив грязную лысину, и по ней тут же хлынула кровь — обильно, густо, заливая лоб и глаза. Скальпированная рана, подсказал врачебный автоматизм. Кожа головы богата сосудами, кровотечение всегда выглядит страшнее, чем есть. Возможно, линейный перелом теменной кости, возможно — нет. Может, обошлось рассечением надкостницы. Так или иначе, крупный рухнул на колени, потом завалился на бок и остался лежать, зажимая голову руками. Кровь текла сквозь пальцы на булыжник.

Я перевел взгляд на последнего.

Мелкий стоял в двух саженях от меня, и я видел, как ходит ходуном его кадык. Глаза метались — от меня к лежащим товарищам по грязной работе. Потом он оглянулся — быстро, воровато, — оценивая путь к отступлению.

Я перехватил трубу поудобнее.

Мелкий посмотрел на нее, и что-то в нем надломилось. Арматурина выпала из его рук, зазвенела по камням. Он упал на колени. Решил, что ноги у меня длиннее, физическая форма лучше и я непременно догоню.

— Не погуби, — выдохнул он. — Прости, Христом Богом прошу… Смилуйся, барин…

— Кто послал? — спросил я.

Он замотал головой, но как-то не убедительно. Не «не знаю», а «боюсь сказать».

— Кто послал? — повторил я и поднял трубу.

— Леня, — выговорил мелкий и втянул голову в плечи, словно ожидая удара за одно это имя. — Леня нас послал.

— Который при докторе?

— Ну да, ну да… Вексель.

— Как, как?

— Леня… прозвище у него — Вексель. Потому что деньгам всегда лад давал, и тратил по уму. А фамилия — Кудряш. Ты же его знаешь.

— И зачем господин Вексель вас послал? Уж послал, так послал… — усмехнулся я.

Молчание. Мелкий смотрел в землю, кусая губы. Крупный бандит за моей спиной тихо стонал. Ну хоть живой. Хотя травма головы штука такая — можно прийти в себя, несколько дней ходить, как ни в чем не бывало, а потом раз — и все. Эпидуральная гематома (кровь скапливается между костью и твердой мозговой оболочкой), субдуральная гематома, более медленная — кровь уже под твердой оболочкой, внитримозговое кровоизлияние, отек мозга, тромбоз сосудов мозга, и даже инфекция, если открытая рана (то есть, как сейчас).

В общем, непонятно, почему я люблю бокс, обладая такими познаниями.

— Говори, — сказал я, — или череп раскрою. Мне терять нечего.

Последнее было неправдой, но бандит поверил.

— Переломать тебе руки и ноги, — сказал он, глядя в сторону. — Вот что было велено.

Я помолчал, переваривая. Руки и ноги. Не просто избить — искалечить. Вот так-то.

— Отлично, — сказал я. — То есть, по справедливости, я имею полное право сделать то же самое с вами тремя?

Мелкий побелел. На коленях, в грязи, с трясущимися руками он выглядел жалко. Обычная шпана, привыкшая бить тех, кто не дает сдачи. Трое на одного, с железом, ночью, в переулке. Храбрецы.

— Пощади, — прохрипел он. — Мы больше не тронем, вот те крест, не тронем…

— Откуда ты Леню знаешь?

— Так работал и сидел с ним вместе, — ответил мелкий, и в голосе его проскользнуло что-то, похожее на горькую покорность. — В Крестах сидел.

— За что?

— За гоп-стоп… Он у нас главным был. Сам-то не лез никогда, руки не пачкал. Руководил только. Говорил, когда идти, куда идти, что брать. Хитрый, сволочь. А когда всех повязали — на него показания дали, что он долю имел со взятого. Что он все это затевал и планировал.

— А сейчас? — спросил я. — Он этим занимается?

Мелкий замялся.

— Не знаю. Может, и занимается, только не с нами. Мы от дел давно отошли, честное слово. Мы же меченые, сиделые, о нас полиция знает, околоточные в лицо помнят… Нам кошельки забирать лучше не надо. Один раз прокатит, ну второй, а на третьем точно спалимся. Леня с такими работать не станет, он умный… Если и делает что, то с другими.

Я посмотрел на него. Потом на крупного, который сел и пытался остановить кровь из головы рукавом. Потом на первого, который начал подавать признаки жизни — пошевелил ногой, застонал.

— Ладно, — сказал я. — Черт с вами. Забирай своих и проваливай. То ли тащи их, то ли поднимай — мне без разницы. Но запомни: еще раз увижу — целы не останетесь.

Бандит закивал так часто, что, казалось, голова у него отвалится. Бросился к своему крупному коллеге, стал поднимать его, подставляя плечо. Тот мычал, цепляясь за стену окровавленными пальцами. Третий — тот, с челюстью, — уже ворочался, пытаясь сесть.

Я не стал ждать. Развернулся и пошел домой, держа трубу в опущенной руке. Шаги гулко отдавались от стен переулка.

Звать полицейских смысла в этот раз нет. Эти — не грабители, они пришли специально за мной. Люди тертые, никаких показаний на Кудряша не дадут, понимая, что так они только статью себе утяжелят. Одно дело просто человека в подворотне ударить, и другое — когда тебя на это отправили. Во втором случае уже получается банда с главарем, и годков на каторге это добавит изрядно. Но и без этого, учитывая таких врагов как Извековы, мне от полиции лучше держаться подальше. А то выяснится в ходе дознания, что это я напал в темном переулке на трех мирных ранее судимых прохожих.

На Суворовском было пусто. Одинокий фонарь качался на ветру, бросая по мостовой рваные пятна света. Моросил мелкий дождь — я даже не заметил, когда он начался. Левая рука ныла. Костяшки были сбиты, на среднем пальце лопнула кожа. Завтра распухнет. Пенициллином, что ль, помазать. Говорят, может помочь, хотя современной наукой недоказано.

Я дошел до дома, поднялся по темной лестнице, вошел в квартиру. Запер дверь. И только тогда выдохнул.

Трубу я поставил в угол, за шкаф, рядом с «Смит-вессоном». Надо бы ее выбросить, подумал я. Вещественное доказательство, отпечатки, кровь. Любой следователь, найди он ее, задаст неудобные вопросы.

Но это я сделаю немного попозже.

Сел на кровать, стянул пиджак. Руки едва заметно подрагивали — запоздалый выброс адреналина. Обычное дело. Через четверть часа пройдет.

Итак. Все, как я и предполагал. Извеков и Кудряш не успокоились. Мало было «волчьего билета» и черных списков по всем медицинским учреждениям Петербурга и того, что я не могу ни учиться, ни работать, ни сдать экзамены — ни на врача, ни на фельдшера. Этого оказалось недостаточно. Нужно было еще переломать мне кости.

Ну какая же ты мразь, Алексей Сергеевич.

Спал я скверно.

Ворочался на узкой кровати, то проваливаясь в мутную дрему, то выныривая обратно. Перед глазами стояло лицо мелкого — белое, перекошенное, на коленях в грязи. «Переломать руки и ноги. Вот что было велено».

К утру злость не прошла. Она только загустела, стала тяжелой и липкой. Я злился на Извекова, на Кудряша, на этих троих идиотов с железками, на себя — за то, что вообще оказался в этом положении. На весь этот город с его сыростью, чиновниками и подворотнями.

Полтора центнера живого веса, золотое пенсне, кабаньи глазки. Сидит у себя на Литейном, в кабинете с бархатными портьерами, и посылает уголовников ломать мне кости. А сам — чист. Сам — ни при чем. Ни одна ниточка к нему не ведет, потому что между ним и грязью всегда стоит Кудряш. Вексель. Который тоже как бы не при чем.

Ближе к полудню я надел пальто и пошел на Литейный. Авантюра, конечно, но не совсем. Извеков — пугливый. Наглый, но смелость у него только от безнаказанности. Хуже я, скорее всего, уже не сделаю. Хуже уже некуда!

Дом сорок шесть. Квартира шестнадцать, второй этаж, окна на проспект. Я встал через дорогу, у аптекарского магазина, и стал ждать. Здесь меня не видно.

Извеков любил обедать вне дома. Это было почти ритуалом — ближе к часу он нередко выходил из подъезда и шествовал по Литейному до ресторана Палкина или до трактира Давыдова, смотря по настроению. Выгуливал, так сказать, свои сто пятьдесят килограммов.