Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 26

Хотя почему сто пятьдесят? Наверняка больше.

Я ждал минут двадцать. Моросил дождь, мелкий и надоедливый. Я поднял воротник и не сводил глаз с парадной.

Дверь открылась без четверти час.

Извеков вышел один. Трость с серебряным набалдашником, перчатки лайковые, пальто английского сукна, цилиндр. Весь чинный, благопристойный. Уважаемый доктор на прогулке. Он постоял, огляделся, поправил пенсне и спустился на мостовую — грузно, осторожно, как сходит на берег пассажир парохода.

Я перешел дорогу.

Он заметил меня шагов за двадцать. Сначала не узнал — скользнул взглядом и отвернулся. И только потом замер.

Я видел, как это произошло. Маленькие глазки расширились, дрогнула нижняя губа, пальцы судорожно сжали набалдашник трости. Полтора-два центнера живого мяса, а затрясся весь сверху донизу, от цилиндра до калош.

Я подошел вплотную.

— Алексей Сергеевич, — сказал я негромко и зло, глядя ему прямо в глаза. — Я к вам на минуту.

— Я… что… что вам угодно? — Голос у него сел. Он попятился.

— Вчера ночью ко мне пришли трое, — сказал я. — С железными трубами. Передали привет от Лени Кудряша. От Векселя. Знаете такого?

Извеков открыл рот, закрыл. Глаза забегали.

— Я не… Это какое-то недоразу…

— Так вот, Алексей Сергеевич, — я наклонился к нему еще ближе, и он отшатнулся. — Если еще раз кто-нибудь попробует на меня напасть — я пристрелю не только их, но и вас. Понятно?

Тишина. Где-то за спиной прогрохотала пролетка. Извеков смотрел на меня, и я видел, как пот выступает у него на лбу, несмотря на холод. Крупные капли, одна за другой, стекали по вискам к жирным щекам.

— Понял, — выдавил он.

— Ну молодец, — сказал я.

Я протянул руку и взялся за пуговицу его пальто. Крупная, роговая, обтянутая сукном. Она поддалась с тихим треском оторванных ниток. Я вложил пуговицу ему в ладонь, сжал его пальцы поверх нее и похлопал по руке.

— Берегите себя, доктор.

Развернулся и пошел по Литейному, не оборачиваясь. Но шагов через тридцать все-таки посмотрел через плечо.

Извеков бежал к парадной. Грузная туша в английском пальто неслась с прытью, которой я от него не ожидал. Трость он забыл на тротуаре.

Я шел дальше, засунув руки в карманы. Дождь усиливался, барабанил по козырькам лавок, по зонтам прохожих.

Напугал ли я его? По-настоящему, всерьез, так, чтобы он больше не дергался? Кто знает. Рассчитывать на это в любом случае не стоит. Извеков труслив, но за ним стоит дядя из Департамента МВД и знакомства во всем Петербурге. Через день-два, возможно, страх пройдет, останется злоба, а злоба у таких людей всегда ищет выход. И находит.

Но душу я отвел. Стало намного легче.

* * *

…Он поднялся по боковой лестнице, миновав дежурного, который узнал его в лицо и молча кивнул. На втором этаже было тихо. Канцелярия давно опустела, писари разошлись, и только из-за двери в конце коридора пробивалась тонкая полоска света.

Он постучал.

— Входите, — послышалось из-за двери.

Кабинет был большой, но обставлен с нарочитой казенной скромностью. Человек, способный позволить себе роскошь и сознательно от нее отказавшийся — это совсем не тот человек, у которого на роскошь нет средств. Тяжелый письменный стол, зеленое сукно, две лампы под абажурами, портрет государя на стене. Никаких безделушек, никаких личных вещей. Только бумаги, аккуратно разложенные по стопкам, и массивная чернильница с двумя перьями.

Хозяин кабинета сидел не за столом, а в кресле у окна, задернутого тяжелой портьерой. Читал что-то при свете настольной лампы, переставленной на подоконник. Когда вошедший приблизился, он поднял голову и снял очки. Лицо было немолодое, тяжелое, с глубокими складками у рта. Глаза смотрели спокойно и цепко.

— Садись. Чаю?

— Нет, благодарю.

Он сел напротив. Расстегнул верхнюю пуговицу шинели, но снимать не стал. Визит не предполагался долгим.

— Я от Филиппова, — сказал он.

Хозяин кабинета кивнул. Филиппов — это был рабочий псевдоним Азефа. Одно из многих имен, которыми в переписке и в разговорах обозначали человека, чье настоящее имя знали в этом здании не более трех человек.

— Слушаю.

Вошедший помолчал и произнес.

— Боевая организация готовит покушение на Великого князя Сергея Александровича, — сказал он ровным голосом.

Хозяин кабинета не шевельнулся. Не изменился в лице.

— Подробнее.

— Москва. Маршрут от Кремля к генерал-губернаторскому дому. У Никольских ворот. Карета Великого князя следует этим путем регулярно, маршрут постоянный. Охрана, по сведениям Филиппова, слабая. Карета идет открыто, без конвоя.

— Когда?

— Точной даты пока нет. Но они уже неоднократно изучали маршрут. Смотрели. Готовятся серьезно.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

— Есть имена исполнителей.

Хозяин кабинета посмотрел на лист, но не взял.

— Кто руководит подготовкой?

— Филиппов.

Пауза. Хозяин снял очки, протер их платком, надел снова.

— Документы по этому делу ты составил? — спросил он.

— Нет. Сначала хотел доложить вам.

Хозяин посмотрел на него долгим взглядом.

— Сколько мы знакомы?

Вопрос прозвучал неожиданно. Не по-служебному.

— Лет тридцать. Или больше.

— Больше. Тридцать два года, если считать с Москвы. Ты был еще поручиком, а я только принял отделение. Помнишь?

— Помню.

— Значит, можем быть откровенны. Без рапортов и без протоколов. Как тогда.

Вошедший кивнул.

— Скажи мне, — продолжил хозяин кабинета, — что, по-твоему, следует предпринять?

— Предотвратить покушение. Усилить охрану маршрута. Арестовать исполнителей. Имена у нас есть.

Хозяин кабинета покачал головой. Медленно, почти сочувственно, как врач, объясняющий родственникам, что операция невозможна.

— Нет, — сказал он.

Вошедший выпрямился в кресле.

— Не понимаю.

— Понимаешь. Просто не хочешь поверить. — Хозяин поднялся, прошелся к столу, вернулся. Руки он держал за спиной. — Подумай сам. Мы арестуем исполнителей. Двоих, троих, пятерых — скольких ты мне назовешь. И что дальше? Через месяц на их место встанут новые. Через два месяца будет новая группа. Свежая, незнакомая нам, без нашего человека внутри.

— Но ведь Филиппов…

— Вот именно. Филиппов. — Хозяин остановился, повернулся к нему. — Ты понимаешь, что у нас есть? Ты понимаешь, чем мы рискуем? Этот человек стоит во главе их боевой организации. Во главе. Он знает все. Каждое имя, каждую явку, каждый склад с динамитом. Ни один арест, ни десять арестов этого не заменят. Сколько бы мы ни хватали мелкую рыбу, пока хоть кто-то остается на свободе, группа возрождается. Как гидра. Отрубаешь голову — вырастает две. Единственный способ уничтожить их — уничтожить всех. Всю сеть. Целиком. А для этого нужен Филиппов. Там, где он сейчас. Пусть руководит ими. Пусть.

Тишина. За окном, где-то далеко, прогрохотал экипаж. Вошедший смотрел на сложенный лист бумаги у себя в руке.

— Вы хотите сказать, — проговорил он медленно, — что мы допустим покушение.

Хозяин кабинета не ответил сразу. Вернулся к окну, отодвинул край портьеры. За стеклом была чернота — ни огней, ни силуэтов, только отражение лампы в мокром стекле.

— Я хочу сказать, — произнес он, не оборачиваясь, — что у нас нет возможности предотвратить его, не подставив Филиппова. А подставлять его нельзя из-за одного покушения, каким бы… — он помедлил, подбирая слово, — каким бы значительным оно ни было.

Вошедший молчал. Он знал эту логику. Он сам ей следовал годами — холодная арифметика тайной войны, где одна жизнь взвешивается против десяти, десять против ста, а сто — против тысячи. Но одно дело — мелкий чиновник, городовой, жандармский ротмистр в провинции. И совсем другое — Великий князь. Родной дядя государя.

— К тому же, — хозяин кабинета отпустил портьеру и повернулся, — если это произойдет, нам будет проще. И эта причина даже важнее.