Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 51

Он помолчал, давая мне время переварить сказанное.

— Сто рублей в месяц, — произнес он так, как будто клал на стол козырную карту.

Я поднял брови. Сто рублей — это жалованье земского врача. Больничный ординатор получал шестьдесят-семьдесят. А тут — два вечера в неделю.

— Столько врачи получают, — подтвердил Захар, верно истолковав мое молчание. — Настоящие, дипломированные. А ты будешь работать всего ничего — пришел вечером, посмотрел ребят, ушел. Остальное время — твое. Хочешь — в больнице подрабатывай, хочешь — книжки читай, мне дела нет.

Я выдержал паузу. Не потому что сомневался, стоит ли — сомнений у меня не стало с того момента, как он назвал сумму. Не в моем положении отказываться от таких денег и такого графика работы. То, что это не слишком законно… В этом городе сейчас все почти так.

Но соглашаться мгновенно глупо. Человек, который хватается за первое предложение, не вызывает уважения. Надо подумать, черт побери, хотя бы полминуты.

Сто рублей в месяц. Свободные дни. Доступ к пациентам с предсказуемыми травмами — рассечения, ушибы, переломы мелких костей, сотрясения. Именно тот материал, на котором можно методично проверять эффективность пенициллиновой мази и зеленки на открытых ранах. Формально — нехорошо использовать людей для испытаний. Но я ведь не собирался вводить им неизвестные субстанции. Пенициллин уже доказал свое действие. Зеленка — проверенный антисептик, вопрос только в правильной концентрации. Мне нужно было не открывать новое, а подтвердить уже известное. А бойцы, которых я буду лечить, без меня не получат вообще ничего — разве что водкой раны промоют и тряпкой замотают.

— Хорошо, — сказал я. — Согласен.

Захар кивнул. На лице мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Вот тебе кабинет, — сказал Захар, показав на стены. — Обустраивай как хочешь.

Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил бумажник. Отсчитал три красные десятирублевки и протянул мне.

— Тридцать рублей аванса. Купи все, что надо для начала. Сулему, спирт, бинты, чего там еще у вас полагается. И мебель купи — стол, стулья. Мои ребята притащат, ты только скажи куда доставить. Я хочу, чтобы было на уровне, понимаешь?

Я взял деньги и спрятал в карман.

— Хорошо. Завтра все сделаю.

— Вот и ладно, — Захар протянул мне широкую, как лопата, ладонь. — Завтра обустройся, а послезавтра бои. Приходи к семи, и без опозданий. У нас все без бумаг, на словах, но если будешь опаздывать или не придешь — все, мы с тобой расстаемся. А если будешь болтать о том, что здесь происходит…

Захар развел руками, как бы говоря «будешь виноват сам в том, что с тобой случится».

…На улице было темно и сыро. Октябрьский ветер с Невы забирался под пальто, и я поднял воротник. Мы шли по набережной, обходя лужи, и фонари качались над головой, бросая на мостовую рваные желтые пятна.

— Ну что? — спросил Зайцев, не выдержав первым.

— Захар предложил мне работу, — сказал я. — Быть врачом на его боях. Два раза в неделю, сто рублей в месяц.

Зайцев присвистнул. Веретенников помолчал, потом осторожно спросил:

— И ты согласился?

— Согласился.

Они переглянулись. Зайцев сунул руки в карманы и какое-то время шагал молча, что для него было необычно.

— Слушай, Вадим, — заговорил наконец Веретенников, подбирая слова. — Ты фельдшер, у тебя руки золотые, это мы сегодня видели. С такими знаниями ты мог бы устроиться в приличное место. Больничный фельдшер получает рублей пятьдесят, но работа не криминальная. А тут… — он замялся.

— А тут бандиты, — договорил за него Зайцев прямо. — Подпольные бои, полиция, если накроют — беда. Захар, конечно, полиции платит, но тут все равно раз на раз не приходится. Тебе оно надо?

— Надо, — ответил я спокойно. — Потому что в приличное место меня не возьмут. Я же говорил — у меня волчий билет от Извекова. Неблагонадежный. Меня ни одна казенная больница на порог не пустит.

— А частная? — не унимался Веретенников.

— И частная. Бумаги скорее всего везде пошли. Никто с департаментом ссориться из-за меня не захочет.

Зайцев хмыкнул и дернул плечом. Выразил одновременно понимание и несогласие.

— Ну смотри сам, — сказал он. — Тебе виднее. Только аккуратнее там. Захар — сам понимаешь, кто он. И я думаю, что бои у него не единственный источник денег. А чем он еще занимается, можно только гадать. Но точно не чем-то законным.

Мы дошли до Литейного и распрощались. Студенты свернули к Невскому, а я пошел вверх по проспекту, к Суворовскому. Денег в кармане лежало гораздо больше, чем я заработал за неделю врачебной практики.

Дома было тихо. Полина, видимо, дала своим духам выходной. Я поднялся к себе, запер дверь, зажег лампу и сел за стол составлять список покупок.

…Утром, выйдя во двор в магазин, я увидел незнакомого человека с метлой. Крепкий мужик лет сорока, с рыжеватой бородой и живыми, быстрыми глазами. Он подметал мостовую энергично, с видимым удовольствием, и при моем появлении тут же оторвался от работы.

— Доброе утречко! Вы из двенадцатой будете? Или из десятой? Я Богдан, новый дворник, — он улыбнулся так широко, будто встретил давно потерянного родственника.

— Из десятой. Дмитриев.

— Очень приятно, очень приятно! А я тут уже все разведал, подмел, дрова поколол. Аграфена строгая, но справедливая, я таких хозяек уважаю. Знаете, я прежде на Васильевском служил, так там домовладелец был — ну, это отдельная история…

Я кивнул и поспешил дальше, пока Богдан не рассказал мне всю свою биографию. Когда вернулся, на лестнице меня перехватила Графиня.

— Видал нового? — спросила она, кивнув в сторону двора.

— Видал. Разговорчивый.

— Через знакомых нашла. Вроде непьющий, руки на месте. И с полицией не особенно, — она понизила голос. — Хотя помаленьку рассказывать им будет, куда без этого. Все дворники такие. Но хоть не стукач записной, как Федор.

Я оставил Графиню и снова отправился за покупками. Список получился внушительный, и я методично обошел несколько лавок и аптек, чтобы не привлекать внимания количеством медицинского товара в одних руках.

…К обеду в моей новой комнате при бойцовском зале стояли: крепкий стол длиной в два аршина — достаточно широкий, чтобы при необходимости уложить на него человека, два стула, лавка, небольшой шкаф с дверцей, три керосиновые лампы с чистыми стеклами и зеркальными рефлекторами для направленного света. Ребята Захара, два молчаливых грузчика, втащили мебель без единого вопроса.

В шкафу я разложил инструменты и материалы: иглодержатель Гегара, набор хирургических игл разного калибра — от тонких кожных до крупных фасциальных, шелковые и кетгутовые нити для швов, две пары анатомических пинцетов, ножницы Купера с тупыми концами — ими удобно разрезать повязки, не рискуя задеть рану, скальпель с запасными лезвиями, кровоостанавливающие зажимы Кохера, зонд пуговчатый для ревизии ран. В отдельной коробке лежали перевязочные материалы: марля, бинты разной ширины, корпия, лигнин — впитывающая целлюлозная вата, которую я предпочитал обычной хлопковой за ее дешевизну и гигроскопичность. Рядом — шины Крамера из толстой проволоки, три штуки, для иммобилизации переломов, и лейкопластырь.

Антисептики и медикаменты заняли верхнюю полку: бутыль денатурированного спирта для обработки инструментов, склянка сулемы — раствор бихлорида ртути один к тысяче, флакон йодной настойки, перекись водорода, банка борного вазелина для тампонов, нашатырный спирт — привести в чувство при обмороке или нокауте. Пенициллиновую мазь буду приносить, холодильника здесь нет.

Я осмотрел комнату. Для полноценной операционной она, конечно, не годилась, но для обработки ран, наложения швов и первичной помощи при переломах — вполне. Стол я застелил чистой простыней и обработал спиртом. Инструменты прокипятил в жестяной кастрюле, которую тоже купил для этой цели, на маленькой спиртовой горелке. Отдельно подготовил жгут и набор деревянных шпателей для осмотра ротовой полости.