Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 52

Если что-то делать — то делать хорошо. По-другому не умею.

…Через день я пришел к семи вечером, как договаривались. Народ уже потихоньку собирался. Захар стоял у «ринга», давая кому-то указания, и при виде меня одобрительно кивнул.

Я подошел к нему.

— У меня условие, — сказал я.

Захар повернулся и удивленно посмотрел на меня.

— Какое?

— Каждый боец после поединка проходит через мой осмотр. Каждый. Без исключений.

— Зачем? Которые целые — и так видно.

— Не видно, — возразил я. — Человек может стоять на ногах, разговаривать и шутить, а у него тем временем медленно набухает гематома внутри черепа. Через час он упадет и умрет. Или у него трещина ребра — он потерпит, пойдет домой, ляжет спать, а ночью острый край кости проткнет ему легкое. Или разбитый кулак — рана с виду пустяковая, а через три дня нагноение, через неделю — флегмона, через две — ампутация.

Захар слушал, медленно кивая.

— Вот для того ты мне и нужен, — сказал он одобрительно. — Ладно. Осмотр так осмотр. Я ребятам скажу.

— Не просто скажи. Скажи так, чтобы поняли — это обязательно.

Захар усмехнулся.

— Не бойся. Когда я говорю — понимают.

…Первые бои прошли без серьезных происшествий. Два поединка, четыре бойца. По окончанию каждый из них направлялся ко мне — кто-то сам, кто-то после окрика Захара.

Энтузиазма на их лицах я, мягко говоря, не наблюдал. Первый — жилистый парень лет двадцати пяти с рассеченной бровью — сел на стул с таким видом, будто его привели к зубодеру.

— Само заживет, — буркнул он, отводя глаза.

— Садись ровно и не дергайся, — сказал я.

Он покосился на меня, видимо вспомнил мою драку с Кудряшом, и сел ровно.

Я осмотрел рассечение — неглубокое, кровь почти остановилась. Промыл перекисью, обработал края йодной настойкой и стянул рану двумя полосками напугавшего бойца лейкопластыря — шить не было необходимости. Потом проверил зрачки: симметричные, реакция на свет живая. Попросил проследить взглядом за моим пальцем — движения глаз плавные, нистагма нет. Спросил, не тошнит ли, не кружится ли голова. Парень отрицательно мотнул головой. Сотрясения не было.

— Руки покажи.

Он нехотя вытянул кулаки. Костяшки правой руки были ободраны — сорвана кожа на втором и третьем пястно-фаланговых суставах, типичная травма при ударе в зубы противника. Ссадины неглубокие, но именно такие пустяковые на вид ранки и давали самые злые нагноения — ротовая полость человека кишит стрептококками и стафилококками, и при ударе в зубы вся эта флора попадает прямо в рану.

Я промыл ссадины спиртом и аккуратно нанес тонкий слой пенициллиновой мази. Можно было сейчас этого не делать, но я решил попробовать. Парень принюхался.

— Чем это воняет?

— Лекарством. Через два дня снимешь повязку, если нет покраснения и гноя — просто промой чистой водой. Если есть — придешь ко мне.

Он ушел, с сомнением рассматривая забинтованный кулак. Но молчал.

Второй боец — здоровенный мужик, похож на борца, отделался ушибом ребер. Я пропальпировал грудную клетку: болезненность в области седьмого и восьмого ребер справа, но крепитации нет, при глубоком вдохе боль умеренная, подкожной эмфиземы не определяется. Перелом я исключил, но велел неделю не драться.

— Неделю? — переспросил он, нахмурившись. — Захар не обрадуется.

— Захар обрадуется еще меньше, если ты с треснувшим ребром выйдешь на ринг и тебя добьют до пневмоторакса. Неделя!

Третий вышел из боя чистым, без единой царапины. Я все равно проверил зрачки, расспросил о самочувствии и отпустил.

Четвертый — его противник — сидел у стены и баюкал левую руку. Я осмотрел кисть: припухлость в области пятой пястной кости, резкая болезненность при пальпации и осевой нагрузке. Классический перелом боксера — пятая пястная кость, та самая, которая ломается при неправильно поставленном ударе.

— Шевельни пальцами.

Он пошевелил, морщась от боли. Движения сохранены, чувствительность не нарушена — значит, смещение минимальное.

Я наложил шину из проволоки Крамера, зафиксировав кисть в функциональном положении, и примотал бинтом.

— Шину не снимать три недели. Драться — не раньше чем через месяц.

— Месяц? — он жалобно поднял на меня глаза.

— Месяц. Кость должна срастись. Выйдешь раньше — сломаешь снова, и тогда рука уже не срастется нормально. Будешь с кривым кулаком до конца жизни.

Он мрачно кивнул и ушел, прижимая шинированную руку к груди.

Захар заглянул ко мне.

— Ну как?

— Одно рассечение, ушиб ребер, перелом пястной кости. Могло быть хуже.

— Тот, со сломанной рукой — надолго?

— Месяц минимум.

Захар поморщился, но спорить не стал.

— Ладно. Значит, через месяц. Ты, доктор, когда говоришь — тебе верят. Это хорошо. Бойцы тебя слушают, я заметил.

Потом Захар ушел в зал. Бои продолжились.

Не знаю, правильно или нет, но я решил, что можно перевести дух. Судьба подкидывает приключения, но у меня появилась все-таки некоторая передышка — есть работа, есть зарплата, и, что очень важно, есть время, которое я могу посвятить науке. То есть своей лаборатории.

Не так давно начал делать зеленку — но была завершена только первая стадия. Теперь пора заканчивать. Несколько дней меня отвлекали разные события, но теперь надо доделать начатое, и я, так сказать, «вернулся в свой чулан».

…На дне склянки и по стенкам выросли кристаллы — темно-зеленые, с металлическим отливом, похожие на мелкие чешуйки. Красивые, надо признать. Раствор над ними потемнел и помутнел — верный знак, что часть дряни осталась в жидкости, а не в кристаллах. Уже хорошо.

Я осторожно слил раствор в отдельную склянку, стараясь не потревожить осадок. Потом взял чистый лист фильтровальной бумаги, вложил в воронку и перенес туда содержимое склянки — кристаллы вместе с остатками жидкости. Раствор просочился сквозь бумагу, а на ней остались зеленые чешуйки. Я подождал, пока стечет последняя капля.

Теперь промывка. Я достал склянку со спиртом и выставил ее на подоконник. Утро было холодным, стекло в колодце покрылось изнутри испариной, и спирт быстро остудился. Я проверил на ощупь — склянка ледяная. То что нужно. Холодный спирт — это ключ: он смоет с поверхности кристаллов остатки грязи, но не успеет растворить сами кристаллы обратно. Тут важна скорость. Промедлишь — и весь выход пропадет.

Я набрал спирта в пипетку и быстро, в три приема, промыл кристаллы прямо на фильтре. Капнул, подождал, пока стечет, капнул снова. Стекающая жидкость была слегка окрашена — значит, еще уносила примеси. Третья порция прошла почти прозрачной. Достаточно.

Я снял фильтр с воронки и разложил на чистом листе бумаги. Кристаллы выглядели чище, ярче. Но для медицинского препарата одной перекристаллизации мало. Технический порошок бриллиантового зеленого — фабричный краситель для шерсти и шелка, не более того. Его синтезируют без оглядки на человеческий организм, и в нем может оставаться что угодно: соединения цинка, следы мышьяка, свинцовые соли. Одна перекристаллизация убрала грубую грязь, но чтобы класть это на открытую рану, не отравив при этом пациента, нужно повторить процедуру.

Я собрал кристаллы с бумаги, ссыпал обратно в промытую колбу, залил свежей порцией спирта и снова зажег горелку. Потянулся к оконцу, проверил тягу — пламя спички чуть отклонилось к колодцу. Порядок.

Вторая перекристаллизация шла по тому же сценарию. Нагрел, растворил, снял с огня, отфильтровал горячий раствор через свежую бумагу. На этот раз на фильтре осталось совсем немного осадка — бледная, едва заметная пленка. Хороший знак. Основная масса грязи ушла при первой очистке, но вот эти жалкие крупинки на бумаге — именно они могли бы отравить кого-нибудь, попади препарат на рану без второй фильтрации.

Я обернул склянку с горячим фильтратом тряпкой и убрал в угол. Теперь — ждать. Кристаллизация занимала несколько часов, торопить процесс не стоило. Чем медленнее остывает раствор, тем крупнее и чище выпадают кристаллы, тем меньше примесей захватывают они из жидкости. Это элементарная физическая химия, но именно на такихвещах держится разница между лекарством и ядом.