Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 61

— Мне нужен костюм. Сюртук, брюки, жилет. Что-нибудь из хорошей шерсти, темного цвета.

— Извольте пройти. У нас прекрасный выбор сюртучных пар.

Он провел меня вглубь магазина, где на деревянных манекенах были развешаны десятки костюмов. Черные, темно-серые, темно-синие, коричневые. С атласными лацканами и без. С шелковой подкладкой и с другой (я даже не знаю, как она называется).

— Вот, обратите внимание, — приказчик показал на манекене темно-серый сюртук, — отличнейшая английская шерсть, диагональ. Двадцать восемь рублей за пару с жилетом.

Двадцать восемь рублей. Я мысленно перевел это в реактивы и выругался — мысленно, но очень громко. Что называется, от души.

— Покажите.

Я примерил сюртук. Ткань была плотная, приятная на ощупь, без дешевого блеска, который выдает низкосортную шерсть. Сидел он хорошо — в плечах не жал, рукава нужной длины. В зеркале на меня смотрел уже не обитатель доходного дома на Суворовском, а вполне приличный молодой человек, каких десятки ходят по Невскому.

— У нас есть и подороже, — осторожно предложил приказчик, уловив, что покупатель не так прост, как показалось вначале. — Вот ткань, камвольная, тонкая. Тридцать пять рублей.

Я потрогал. Разница была заметна на ощупь даже для такого неспециалиста в одежде, как я. Более тонкая, мягкая, с благородным матовым отливом.

— Наверное, эту, за тридцать пять, — сказал я, не давая себе времени передумать.

Приказчик заметно оживился.

— Превосходный выбор. Прикажете подогнать?

— Давайте померяем сначала.

Померяли — подгонять ничего не пришлось. Просто идеально, как будто на меня шилось.

И я решил идти до конца. Попросил показать сорочки. Выбрал две — белую с крахмальным воротничком и манжетами по рубль шестьдесят каждая. Галстук — темно-бордовый, шелковый, рубль двадцать. Он был, конечно, не обязателен, но именно такие мелочи отличают человека, одетого хорошо, от человека, одетого прилично.

Оставались ботинки. Генерал мог не заметить качество шерсти, но стоптанные каблуки увидел бы непременно — военные люди всегда смотрят на обувь, это у них в крови.

Я зашел в обувной магазин на углу Невского и Садовой. Приказчик, выслушав мои пожелания, вынес пару черных ботинок на шнуровке из хорошей телячьей кожи. Четыре рубля пятьдесят копеек. Я примерил — сидели удобно, подошва крепкая, кожа мягкая. Взял не раздумывая.

Все, готово. Дело сделано. Я поправил сверток под мышкой и зашагал обратно к Суворовскому. Начал накрапывать дождь, и я прибавил шагу, больше всего на свете боясь промочить новые покупки. Одно дело — промокнуть самому, это я переживу. А вот если камвольная шерсть за тридцать пять рублей пойдет пятнами от дождя прежде, чем я доберусь до дома, это будет настоящая катастрофа.

Я влетел в подъезд, поднялся к себе и разложил покупки на кровати. Все на месте. Провел рукой по новой сорочке — гладкая, белая, хрустящая от крахмала. Хорошая вещь. Жаль только, что она нужна мне не для того, чтобы ходить в ней каждый день, а для одного-единственного визита, от которого, правда, зависит очень многое.

Впрочем, в такой одежде можно запросто зайти в какую-нибудь гостиницу «Англетер», к Лизе Даниловой, скучающей подруге художника, которого последнее время больше интересуют картины дерущихся матросов, чем она. Если, конечно, та захочет меня еще раз видеть. Интуиция подсказывала, что захочет.

Я повесил сорочки в шкаф, поставил коробку с ботинками под стол и сел к окну. За стеклом начал хлестал дождь, стекая по каменной стене двора-колодца мутными ручейками.

Тут в дверь постучали.

Я открыл дверь. Ух ты, не ждал.

На пороге стояла Полина.

За всё время жизни в этом доме мы обменялись от силы десятком фраз — здравствуйте на лестнице, простите за шум, передайте Аграфене. Я знал о ней ровно то, что знали все жильцы: вдова, медиум, устраивает спиритические сеансы. Чем она живёт помимо вызывания духов, куда ходит днём (а иногда, кстати, и ночью) — оставалось для меня такой же загадкой, как и в первый день.

Бледное, тонкое лицо с глубокими тенями под глазами, но глаза внимательные и живые. Не глаза сумасшедшей или окончательно повернутой на своей спиритизме. Тёмное платье, шаль на плечах, тяжёлый старинный крест на шее. Тридцать пять лет, не больше.

— Добрый вечер, Вадим Александрович, — сказала она негромко. — Простите, что без предупреждения.

— Добрый вечер, Полина… — я запнулся, сообразив, что не помню её отчества.

— Андреевна. Но можно просто Полина.

— Чем могу помочь?

Она помолчала, словно подбирая слова. Пальцы правой руки перебирали край шали.

— Я пришла не за помощью. Я пришла предложить.

— Предложить?

— Сегодня днём я раскладывала карты для себя. И трижды — понимаете, трижды подряд — выпадала чужая судьба. Не моя. Карты указывали на кого-то рядом, совсем близко. — Она посмотрела мне в глаза. — На вас.

Я прислонился к дверному косяку. Меньше всего я ожидал услышать сегодня что-то такое.

— На меня? С чего вы решили?

— Валет мечей. Молодой человек, связанный с врачеванием и опасностью. В этом доме только один такой человек. Надо, чтоб вы узнали свою судьбу.

— Полина Андреевна, я, честно говоря, в гадания не очень верю.

— Это и не нужно, — ответила она просто. — Вера тут ни при чём. Весь Петербург пронизан мистикой. Невидимые нити прядут судьбу каждого человека, каждый день, каждый час. Нужно только быть внимательным, чтобы рассмотреть кусочки этих нитей. Я иногда вижу. Не всегда. Но когда карты трижды говорят одно и то же — я не имею права молчать.

Она произнесла это очень просто.

— Хорошо, — сказал я. — Только недолго, мне нужно уходить через полчаса.

— Этого хватит. Пойдёмте ко мне.

Я запер дверь и спустился за ней на третий этаж.

Квартира Полины оказалась необычной. Я ожидал увидеть что-то вроде балаганной декорации — чёрные занавеси, свечи в бронзовых подсвечниках, хрустальный шар на бархатной подушке. Ничего подобного. Комната маленькая, чистая и почти пустая. Узкая кровать, застеленная серым покрывалом, этажерка с книгами — я мельком разглядел корешки: Сведенборг, Кардек, Блаватская, но рядом стоял и Чехов, и Тургенев. Круглый стол и много стульев. Иконка в углу, лампадка не горела. На стене над кроватью висела маленькая потемневшая фотография — мужчина в военной форме, молодой, с аккуратными усами. Муж, вероятно.

Единственное, что выдавало занятие хозяйки, — колода карт на столе. Не обычные игральные, а большие, с потёртыми золочёными краями. Таро.

— Садитесь, — Полина указала на стул, сама села напротив.

Она не зажигала свечей, не закрывала штор, не бормотала заклинаний. Просто взяла карты, перетасовала их длинными бледными пальцами и положила колоду передо мной.

— Снимите левой рукой.

Я снял.

Полина начала выкладывать карты на стол, одну за другой, медленно, с паузами. Лица и фигуры мелькали передо мной — рыцари, башни, звёзды, мечи. Я не разбирался в символике таро и следил скорее за её лицом, чем за картами.

Первые минуты она молчала, только слегка хмурилась, и складка между бровей становилась всё глубже. Потом отложила карту, не перевернув, взяла следующую, снова отложила.

— Странно, — сказала она наконец.

— Что именно?

— Ваше прошлое. Карты его не видят.

— Как это — не видят?

Полина провела пальцем по ряду карт, лежавших слева от центральной.

— Здесь должна быть история. Откуда вы пришли, что вас создало. Обычно это самая ясная часть расклада — прошлое уже случилось, оно неподвижно, и карты читают его легко. Но у вас… пусто. Словно до какого-то момента вас не существовало.

— Может, я им просто неинтересный человек, — пошутил я.

Полина не улыбнулась.

— Такого не бывает. Но я не буду настаивать. Карты имеют право на молчание.

Она перешла к правой стороне расклада. Перевернула три карты подряд, и лицо её чуть изменилось. Просветлело, будто начала понимать.