Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 62

— А вот здесь — другое дело. Перемены. Большие перемены, и скоро. Колесо фортуны, — она коснулась карты с изображением колеса, по ободу которого цеплялись человеческие фигурки. — И рядом — тройка жезлов. Это расширение, выход за привычные границы. Что-то, чего вы не ожидаете, но что изменит положение дел.

— Перемены — это хорошо? — спросил я.

Полина подняла на меня глаза.

— Я не знаю.

— Как не знаете? Карты же перед вами.

— Колесо вращается в обе стороны, Вадим Александрович. Оно может поднять, а может раздавить. Карты показывают, что перемены будут, и будут значительными. Но какие… — она покачала головой. — Нет. Не могу сказать. Врать было бы нечестно.

Она собрала карты со стола и аккуратно сложила в колоду.

— Вот и всё, — сказала Полина. — Простите, если отняла ваше время. Больше карты сегодня не скажут.

Я поднялся.

— Благодарю вас, Полина. Сколько я вам должен?

Она посмотрела на меня с удивлением. Почти обиделась.

— Ничего. Я ведь сама пришла к вам. Когда карты указывают на человека — это не заказ, это долг. Мой долг, не ваш.

— Тогда просто спасибо.

— Будьте осторожны, — сказала она, провожая меня до двери. — Перемены не любят, когда к ним поворачиваются спиной.

Когда я пришел, на складе было уже людно, хотя бои еще не начались. Я отправился в свою комнату, оставил саквояж и вернулся в «зал» — наверное, помещение, где происходили драки, с некоторой натяжкой можно назвать именно так.

Окинул толпу взглядом. Искал Лизу, сам себе не сразу признавшись в этом. Сегодня ее не было. Я прошелся взглядом по всему залу, от входа до дальней стены, и убедился окончательно: нет.

Жаль. Не то чтобы я питал к ней какие-то чувства — ничего подобного. Но та ночь в «Англетере» была хороша, и врать себе на этот счет я не собирался. Лиза была красива, остроумна, не обременена иллюзиями и не требовала от меня ничего, кроме того, что я мог дать. Такие встречи ценны именно тем, что после них не остается долгов. Может, придет попозже. А потом ее приятель художник снова оставит ее одну, отправившись в свою мастерскую, а я сделаю так, чтобы она не слишком скучала…

Мысль о женщинах скользнула дальше, и перед глазами на мгновение встало лицо Анны — бледное, с темными кругами, каштановая прядь на подушке, тихий голос в полумраке моей каморки. Я тут же оборвал это воспоминание, как нитку. Резко, коротко. Анна была в Италии, за тысячи верст, и тосковать о ней значило только портить себе кровь. Я этого делать не имею права. Мне надо быть сильным.

Студенты сегодня тоже прогуливали — ни Зайцева, ни Веретенникова. Может, засели за учебники перед экзаменационной сессией, а может, нашли развлечение поинтереснее. Кудряша тоже нет, но этому обстоятельству можно только порадоваться. Хотя как он здесь появится после того унижения на ринге.

…Первый бой начался без церемоний. Вышли двое грузчиков с пристани — оба здоровенные, красномордые, с руками как лопаты. Дрались тяжело и неумело, толкались плечами, вязли в клинчах. Толпа орала, свистела, подбадривала. Один из бойцов завалил другого после трех минут возни, и его объявили победителем. Проигравший поднялся сам, утирая разбитый нос. Я осмотрел обоих: у победителя была рассечена бровь — неглубоко, но кровило обильно, у второго опухала переносица. Я промыл рассечение, прижег края зеленкой (я сделал для сохранности цвета своих пальцев маленькие ватные палочки) и стянул пластырем. Переносицу ощупал — кость была цела, просто сильный ушиб мягких тканей.

— Приложи холодное, если найдешь, — сказал я второму. — И не сморкайся сильно пару дней, а то отек станет больше.

Тот кивнул и молча ушел.

Второй бой был покороче. Молодой парень, судя по рукам — кузнец или молотобоец, быстро уложил худощавого противника серией ударов. Последний был в корпус. Проигравший согнулся пополам и долго не мог отдышаться. Я подозревал трещину ребра — при пальпации он вскрикнул в области девятого-десятого ребер справа, — но дыхание было ровным, ничего подозрительного я не услышал. Велел показаться через два дня. Победитель отделался ссадинами на костяшках, которые я обработал зеленкой.

— Это что за дрянь? — поморщился он, глядя на свои позеленевшие руки.

Новенький, похоже. Не знал о последней медицинской моде, распространившейся на этом складе.

— Лекарство, — сказал я. — Рана не загниет. Я давно им мажу, не видел, что ли? Не прикидывайся.

— А отмоется?

— Через неделю. Цел будешь. Оно предохраняет от микробов. Чем дольше пробудет на коже, тем лучше.

— А что такое микробы?

— Долго рассказывать… те, кто вызывают болезни. Иди, мне сейчас некогда.

Он хмыкнул, но спорить не стал. И правильно сделал.

Тут уже привыкли к моей зеленке и принимали ее как неизбежное зло. Вздыхали, но что от нее есть польза, постепенно доходило до самых твердолобых.

Третий бой прошел вовсе без травм (небольшие синяки не считаются) — оба противника были осторожны, к тому же не слишком умели бить. Захар, наверное, специально подобрал такую пару.

А вот четвертый бой был не таким.

На ринг вышел матрос — крепкий, коренастый, с бычьей шеей и татуировками на предплечьях. Противник его был повыше и худее, с длинными руками. Толпа сразу оживилась: это была неравная на вид пара, и ставки, судя по выкрикам, поползли в разные стороны.

Бой начался резко. Высокий работал издалека, доставая матроса длинными ударами. Тот шел вперед, принимая кулаки на лоб и скулы, пытаясь подойти поближе. Скоро ему это удалось. Он начал бить с размаха, страшными ударами снизу. Высокий вроде отскочил, но тут матрос достал его правой рукой.

Удар пришелся в висок. Человек не упал сразу. Он шагнул назад, пошатнулся, и ноги его заплелись. Тело рухнуло навзничь, и затылок с глухим, тошнотворным стуком ударился об пол. Ударился о голый, ничем не покрытый каменный пол склада.

Зал замер. Тишина наступила мгновенная, оглушительная после рева. Матрос стоял с опущенными руками, тяжело дыша, и смотрел на лежащего с выражением тупого недоумения.

— Доктора! — крикнул кто-то. — Доктора сюда!

Я уже был здесь. Раздвинул зрителей, опустился на колени рядом с лежавшим. Он был без сознания. Глаза закрыты, рот приоткрыт, дыхание — редкое, хриплое, с характерным клокотаньем. Я приподнял ему веко и увидел то, чего боялся больше всего: левый зрачок был расширен и не реагировал на свет. Правый — узкий, живой. Анизокория. Значит, внутричерепное кровотечение, и быстрое.

Я проверил пульс — редкий, мощный. Брадикардия. Артериальное давление, судя по наполнению пульса, поднималось. Классическая триада Кушинга — нарастающее внутричерепное давление, мозг сдавливается гематомой. Времени почти нет.

— Несите его ко мне, — приказал я. — Быстро, осторожно, голову держите ровно!

Четверо подхватили бойца и понесли за занавеску. Уложили на стол. Я снова проверил зрачки. Левый стал еще шире. Дыхание замедлялось.

Я расстегнул саквояж, но уже все было понятно. Этот человек умирал у меня на глазах. Не столько от кулака, сколько от удара затылком о камень. Перелом основания черепа, тяжелейший ушиб ствола мозга и стремительно нарастающая гематома. Вклинение ствола мозга в большое затылочное отверстие произошло почти мгновенно от самого удара об пол. Процесс, который нельзя остановить. В прошлый раз мне повезло — там была только гематома, и она нарастала медленно. Сейчас мозг был разрушен физически.

Дыхание стало поверхностным. Потом — аритмичным. Потом остановилось. Я рванул ему рубаху, прижал ухо к груди. Сердце еще билось — слабо, беспорядочно. Несколько ударов. Пауза. Еще два. Долгая пауза. И тишина.

Я попробовал непрямой массаж — вдавил ладони в грудину, раз, другой, третий. Бесполезно. Даже если бы я запустил сердце, мозг уже был мертв. Никакая сила на земле не могла этого отменить.

Я выпрямился и убрал руки. Посмотрел на часы. С момента падения прошла пара минут. Вот и всё.