Памир. Дилогия (СИ) - Шаман Иван - Страница 36

— И что это меняет?

— Вообще-то, всё. Каждый, кто примет пилюлю, сможет помолодеть на десять лет, а потом ещё на десять, пока не достигнет пиковой формы человеческого тела, задуманной богом и природой. Двадцать пять — когда все физические и когнитивные функции находятся на максимуме, — вспоминая уроки алхимии, продекламировал я. — На тридцать лет человек будто застывает в этом возрасте, а после снова начинает стареть, если не примет следующую пилюлю.

— Можно быть вечно молодой? — ошарашенно проговорила Софья.

— Пока хватит пилюль, — подтвердил я. — Вечная жизнь — это одна из составных частей рая, который человечеству нужно построить здесь, на земле.

— Но, разве рай ждёт нас не после смерти?

— Конечно, ждёт. Но увы, уже не тебя.

— Почему это? — вспыхнула Софья.

— Потому что из-за твоих действий погибло больше двадцати человек. Если смотреть шире — больше шестидесяти. А в скором времени умрут многие и многие другие. Дети лишились отцов, матери сыновей, сёстры братьев. И понимаешь ты это или нет, в этом есть твоя вина. Такой грех не отмолить и не отпустить, что бы ни говорила православная вера. Его можно только искупить, потом и кровью.

— Что за чушь? — поджав губы, сказала Софья. — Батюшка всегда говорил, что в любом грехе можно исповедоваться и получить…

— Нет. Увы, нет. Это выдумка людей. Вернее, вольный пересказ истины, базирующихся на двух правилах. Первое: согрешение даже в мыслях, перед богом — равно реальное. Почему? Потому что оно оставляет след в твоей душе. Второе: исповедь действует лишь тогда, когда ты искренне каешься, а не просто отчитываешься об этом священнику. Когда твоя душа очищается от греха не потому, что ты совершила какой-то обряд, как в племени индейцев, а потому что ты сама полностью прожила и отпустила его.

— Ты говоришь какую-то ерунду. То, что отпустить нельзя, и священник не поможет. То, что я сама себе могу грех отпустить…

— Знаешь что, можешь не думать об этом. Поймёшь, когда тебе будет лет сорок. Я не имею ничего против церкви, она действительно многим помогает жить в мире с самим собой. Другим помогает спорт, рыбалка, беседы с друзьями.

— А тебе что? — с вызовом спросила Софья.

— Смерть моих врагов и сохранность людей, которых я считаю друзьями, — улыбнулся я и, встав с кровати, начал одеваться. Сложно было не заметить ошарашенно-оценивающий взгляд девушки. В принципе её можно было понять: тело моё, словно статуя греческого атлета, было максимально гармонично. Не без небольшого жирка, но ровно там, где нужно и столько, сколько нужно для выживания в суровых условиях. — Похоть, к слову, тоже грех.

— Что? Нет, я… — девушка замялась, смутившись, и наконец отвернулась

— Никогда такого не видела?

— Вживую, в такой форме… никогда, — пробормотала она. — А можно потрогать?

— Иди лучше спать и обдумывать, чем ты на самом деле хочешь заниматься. А не так, чтобы назло бабушке отморожу уши, — сказал я, продолжая одеваться, и расстроенная девушка выбежала из комнаты.

Стоило ей скрыться, поднявшись по лестнице, как из темноты гостиной медленно вышла Милослава. Во взгляде её бесновались чёртики, и в то же время он оставался задумчивым и томным.

— Значит, страсть и союз? — многообещающе улыбнулась женщина. В одной руке у нее был подсвечник, а второй придерживала пояс халата.

— Долго подслушивала?

— Достаточно, чтобы понять главное, — ответила она, ставя свечи на комод. — Помнишь, я выбрала себе кое-что особенное? Думаю, тебе понравится.

С этими словами Милослава распахнула халат. Она и так была потрясающа — достаточно молодая, но опытная и хорошо знающая свои сильные и слабые стороны. А подобранное бельё отлично маскировало незначительные недостатки: чулки с поясом, утягивающий полужёсткий корсет и прозрачный лифчик.

Что сказать, мне действительно понравилось. Но и ей тоже. К завтраку мы не вышли. Так уж вышло.

Но после обеда я вновь зарылся с головой в работу. В прямом и переносном смыслах. Земля, землица, землюшечка моя. Камушки, галька и булыжнички.

Лишь погружаясь по пояс, я начинал чувствовать пространство вокруг. Это было странно, плохо соотносилось с привычными органами чувств, но я не спешил. В конце концов, сродство у меня уже получено, теперь нужно просто научиться им правильно управлять.

И я продвигался. С каждым часом всё дальше, хотя сперва такой темп казался невозможным. Сегодня я работал за два, нет — за три экскаватора. Крестьяне едва успевали оттаскивать землю и формировать из неё вал. Я же рыл. Два метра вниз, два метра вширь, и холмы начинали обрастать стенами.

Нет, я не чувствовал себя кротом или натруженным землекопом. Наоборот, я словно рыба в воде, плыл сквозь грунт, забыв про отдых и еду. Ни окрики людей, ни меняющееся освещение меня остановить не могли. Пока под ноги не хлынула вода, быстро дошедшая до пояса. Моргнув несколько раз, я выбрался из траншеи и оглянулся.

— Ого… — только и смог проговорить я, смотря, как заполняется водой вырытый мною ров. Здоровенный такой. Похоже, я увлёкся, не чувствуя усталости и голода. Повезло хоть, что рыл по кругу и землю с камнями в одну сторону скидывал. Получился вал, который селяне сумели укрепить только до четверти. Большая часть представляла из себя просто кучу земли, гальки и камней вперемешку.

— Хорошо поработали, господин, — с улыбкой подошла ко мне Милослава. — Сейчас мостки соберут, и можем вернуться в поместье.

— Мостки? — нахмурившись, переспросил я, а затем понял: ров и вал получились великолепные, только вот в своей увлечённости не оставил прохода между огороженной частью и остальным селом. Несколько деревенских уже сколачивали вместе брёвна, чтобы перекинуть их через овраг. — Кхм, не уследил, бывает.

— И то верно, но постарались вы на славу, долгожданный господин, — широко улыбнулась жрица. — А за это полагается награда. Только вначале вам стоит помыться и принять подобающий вид.

Тоже верно. Одежду я привёл в полную негодность, хорошо, что перед тем, как копать, переоделся в рабочую. А раз уже не жалко — разогнавшись, перепрыгнул траншею и взобрался на вал, осматривая свою работу с высоты.

Деревенские домики по большей части оказались вне безопасного контура, да ещё и посёлок разрезан на неровные половинки. Перестарался. Ну, зато с точки зрения обороны рубежей всё вышло настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Улыбнувшись, я отправился мыться и переодеваться, а мысли тем временем текли своим чередом, вращаясь вокруг обороны.

Холм, на котором стояла усадьба Гаврасовых, теперь был окружён широким рвом, в котором уже собиралась вода из реки. И дорога, и лес были ниже линии прицеливания, и стрелять по боярскому дому получится только навесом, что существенно снизит точность. О снайперской стрельбе вообще речи быть не может, разве что на дерево забраться. Оставалось три серьёзных опасности.

Первая — внезапная атака конницы. Когда большая часть посёлка будет захвачена до того, как я или другие защитники среагируем. Вокруг лес, может, и не слишком густой, но достаточный, чтобы под его покровом хоть тысячу воинов собрать. Дорога извилистая, быстро уходит за стволы и не просматривается. В общем, как ни крути, с этим надо что-то делать… может, ещё один ров вырыть, раз так удачно получается? Заодно продолжу прокачивать Чувство камня.

Вторая — бронетехника, вроде нашего паромобиля. Два-три таких, как у полиции, с башенкой и встроенным орудием, и никакие стены не спасут. Хотя нет, какие-то спасут, я учил науку фортификации… Пять метров в высоту, двадцать метров в ширину. Пятиугольные бастионы, контрбатарейная борьба, простреливаемые подходы… Пожалуй, я даже мог бы изобразить нечто подобное, только вот посёлок маленький, вся его площадь на укрепления уйдёт. А значит, придётся обходиться скрытыми траншеями к дороге, так чтобы оказаться в тылу у противника.

Третья — атака с воды. Подплывёт бронированный катер, с орудием, пусть даже тридцатимиллиметровкой, и спокойненько развалит нашу оборону. В несколько приёмов. Тут я даже сделать ничего с ним не смогу, камни хорошо тонут, но плохо плавают. А дальнобойных атакующих заклинаний у меня нет.