Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 117

Потом надел кевларовые перчатки и подошёл к мойке.

Шипучка лежала на брезенте, свернувшись калачиком. За последние дни она прибавила в весе, шерсть стала гуще, и голубые глаза с вертикальными зрачками смотрели на мир уже не с паникой, а с ленивым любопытством сытого хищника. Кислотный резервуар восстановился, но плевалась она реже – привыкла к рукам, к голосам, к запаху антисептика и чабреца.

«…тепло… лежу… вкусно пахнет… мясо?..»

– Переезд, маленькая, – сказал я и осторожно подсунул ладони под её тельце.

Шипучка фыркнула – коротко, без злобы, скорее по привычке. Из пасти выплыл мыльный пузырь, безвредный, лопнул на моей перчатке и оставил влажный след. Я поднял её и перенёс в террариум.

Лапки коснулись подстилки. Шипучка замерла, принюхалась, обошла периметр – медленно, осторожно, водя носом вдоль стеклянных стенок. Нашла говядину, обнюхала, откусила кусок и начала жевать, урча тем дребезжащим мотором, от которого плавился лёд в самых закалённых сердцах.

Ксюша стояла рядом и смотрела. Губы дрожали, и я знал, что сейчас последует.

– Она довольна, – прошептала Ксюша. – Посмотрите, она урчит! Ей нравится!

– Ей нравится мясо, – уточнил я. – Но террариум тоже оценит. Со временем.

Шипучка доела говядину, облизнулась, обошла блюдце с водой, фыркнула на него – видимо, вода показалась слишком пресной для кислотного хищника – и свернулась калачиком на подстилке. Глаза закрылись. Мыльный пузырь надулся из носа, лимонный, повисел в воздухе и лопнул о стеклянную стенку.

Стекло выдержало. Даже не помутнело.

Каждая копейка себя отрабатывала.

Я снял перчатки и достал телефон. Набрал Саню – номер на быстром наборе, потому что Саня Шустрый звонил с частотой, заслуживающей отдельной кнопки.

Гудки. Долгие – четыре, пять, шесть. На седьмом щёлкнуло, и в динамик ворвался шум: гудки мобилей, крики, музыка, чей‑то далёкий смех.

– Братишка! – голос Сани был бодрым, быстрым, с тем задыхающимся оттенком, с каким разговаривают на бегу. – Как дела? Как Пухля? Он ест? Он скучает по мне? Скажи ему, что папка скоро придёт!

– Саня, – перебил я, – ты когда заберёшь зверя? Он живёт у меня уже неделю.

– Сорянчик, бро! Реально сорян! Придержи его ещё немного, лады? У меня тут движ серьёзный, дел выше крыши, я прям щас не могу разговаривать, но скоро всё решу, и сразу к тебе! Обещаю! Клянусь Пухлежуем!

Шум на том конце усилился. Кто‑то крикнул «Шустрый, давай!», и Саня зажал микрофон ладонью, но я успел расслышать обрывок – хриплый мужской голос, командный, и в нём сквозила нотка, от которой мой внутренний будильник тревоги встрепенулся.

– Саня, – сказал я тише, серьёзнее. – У тебя точно всё нормально? Ни во что не вляпался?

– Всё супер, бро! Вообще огонь! Ладно, мне бежать, люди ждут! Покорми Пухлю капусткой, он любит мелко порезанную! Всё, обнимаю, целую, пока!

Щелчок. Гудки.

Я опустил телефон и посмотрел на Пухлежуя, лежавшего на коврике в приёмной. Тот поднял голову, хлопнул огромными глазами и выстрелил языком в мою сторону. Промахнулся привычно. Язык шлёпнулся на пол и убрался обратно.

Саня точно ввязался во что‑то. Что именно – пока непонятно, но интуиция, прокалённая сорока годами жизни среди людей, врать не умела. Голос на фоне мне не понравился, и интонация не понравилась, и торопливость, с какой Саня вешал трубку, не понравилась тоже.

Но «не понравилось» – это не диагноз. Это ощущение, а они требуют фактов. Фактов пока не было, и я решил не накручивать себя. Саня – взрослый парень. Авантюрист, да, но живучий. Разберётся.

Наверное.

Пять дней пролетели, как карусель, в которую кто‑то забыл вставить тормоз.

Клиенты шли потоком. Сарафанное радио Зинаиды Павловны – теперь уже «бабушки с чудо‑котёнком» – работало на полную мощность, и каждый день в дверь заглядывали новые лица.

Пожилая женщина с ревматическим котом. Мужчина средних лет с попугаем – залипшая чешуя. Молодая пара с декоративным хорьком. Байкер – тот самый, с тату «Кусь» – привёл своего кислотного арахнида на контрольный осмотр и притащил в подарок банку домашнего варенья, от которой Ксюша пришла в восторг, а я – в лёгкое замешательство, потому что варенье от байкера с тату «Кусь» казалось событием из параллельной реальности.

Маша забегала дважды. Приносила домашние печенья, испечённые мамой, и сорок минут сидела у вольера Пуховика, болтая с барсёнком через прутья. Пуховик подставлял бок, и Маша чесала его за ухом, и обоим было хорошо, и мне тоже, потому что в моей клинике детский смех звучал лучше любой музыки.

Медведя выписали на четвёртый день. Фасция дотянула до девяноста двух процентов, швы зажили, Ядро стабилизировалось. Клим приехал с платформой, забрал зверя тихо, без фанфар и без ломания дверей. На прощание кивнул мне – коротко, молча, как кивают люди, признающие чужое превосходство и не готовые это озвучить. Я кивнул в ответ.

Счёт за VIP‑стационар и новую дверь он оплатил в тот же день, ведь перевод пришёл на карту, и сумма была такой, что я посмотрел на экран телефона дважды.

Саня звонил дважды. Первый раз спрашивал про Пухлежуя – ест ли, спит ли, не скучает ли. Второй раз звонил поздно вечером, голос был уставший, на фоне тишина, и разговор получился короткий: «Скоро заберу, бро, скоро». Сам так и не появился.

Алишер работал за стеной. С утра до вечера, без перерывов, и звуки менялись день ото дня: перфоратор сменился шпателем, шпатель – кистью.

Иногда из цеха доносился запах свежей краски, иногда – стук молотка, иногда – мерное жужжание вентиляционного блока, проходящего тестовый режим. Алишер молча появлялся утром, молча исчезал вечером, и единственными его словами за день были «доброе утро» и «до завтра».

Вечером пятого дня я закрыл клинику, проверил замки и сел за стол.

Достал свой телефон, в который перебрались все записи из блокнота с белочкой и уточкой, открыл таблицу, в которой дебет встречался с кредитом и вёл переговоры о мирном сосуществовании.

Доходы за месяц: триста сорок две тысячи. Из них: оплата от Клима за лечение медведя – сто пятьдесят. Клиентский поток – сто шестьдесят. Разовые работы – тридцать две.

Расходы: аренда – сто тысяч рублей. Зарплата Ксюше – тридцать (с премией десять сверху, за операцию на Ядре и ожоги на ладонях, заработанные честно). Алишеру – семьдесят четыре, вторая часть по договору. Террариум Шипучки – сорок две. Расходники, корма, медикаменты – двадцать восемь. Коммуналка – двенадцать.

Итого расходов: триста шесть тысяч.

Остаток: тридцать шесть тысяч.

Тридцать шесть чистыми. Впервые с момента открытия Пет‑пункта я вышел в стабильный плюс, и плюс этот был не символическим, а настоящим, ощутимым, позволяющим думать о будущем дальше, чем «дожить до конца недели».

Не миллионы, нет. Но начало. Фундамент, на который можно класть кирпичи.

Мысли потекли привычной лентой – плановые, стратегические, из тех, что приходят вечером, когда руки наконец‑то свободны и можно позволить себе роскошь мечтать.

Нужен сканер Ядра второго поколения. Портативный, с разрешением в тысячу слоёв, способный показать микротрещины в фасции, которые мой браслет видел только когда они превращались в разрывы. Стоит от полумиллиона, но если поток клиентов продолжит расти, через три‑четыре месяца хватит на подержанный. А подержанный сканер лучше нового браслета, как подержанный «мерседес» лучше нового велосипеда.

Потом нужны ещё вольеры для стационара. Алишер заканчивает ремонт – значит, пора заказывать оборудование: боксы с климат‑контролем, выгульные площадки, системы вентиляции. Это ещё тысяч триста, минимум. Но с потоком, с Климовыми деньгами и с сарафанным радио Зинаиды Павловны – реально.

Мебель. Нормальная кушетка вместо этого скрипучего монстра. Второй смотровой стол. Стеллаж для препаратов – закрытый, с кодовым замком, а не этот открытый шкаф, из которого Ксюша роняла флаконы каждое утро.