Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 118

Маленький Пет‑пункт на окраине Питера медленно, со скрипом и перфораторным грохотом, превращался во что‑то большее. Не в клинику – до клиники ещё далеко, – но уже и не в каморку с линолеумом и совой. В нечто среднее, живое, растущее, и рост этот шёл не вверх, а вширь, как корни дерева, вцепляющегося в землю.

Дверь из цеха открылась, прерывая мои мысли.

Алишер переступил порог. Руки вымазаны в бетонной пыли, ботинки серые, спецовка покрыта белёсым налётом штукатурки. Рулетку он сворачивал на ходу, быстрым движением, и лента убиралась в корпус с тихим щелчком.

Лицо уставшее, но спокойное. Довольное тем тихим, внутренним довольством мастера, закончившего работу и знающего, что работа сделана хорошо.

Он посмотрел на меня. Кивнул. И произнёс буднично, как будто сообщал время:

– Я всё закончил. Принимай работу.

Я посмотрел на него. Потом на часы. Потом снова на него.

Он говорил, что справится за двенадцать дней. Стяжка пола, штукатурка стен, замена труб, электрика, вентиляция, плитка, покраска, новая стальная дверь. Двенадцать дней минимум, и я заложил пятнадцать на всякий случай, потому что строители опаздывают всегда, это закон природы, более незыблемый, чем гравитация.

Прошло семь.

– Как всё? – выдавил я. – Так быстро?..

Глава 11

Алишер потёр лицо ладонью. Бетонная пыль осыпалась с бровей, и под ней обнаружилась кожа серого, нехорошего оттенка – такого цвета бывают люди, которые давно перестали нормально спать.

Под глазами залегли круги, и белки были в красных прожилках. Он выглядел так, будто прошёл марш‑бросок на сорок километров по пересечённой местности и финишировал стоя, только чтобы не упасть на финишной прямой.

– Пойдём, – позвал он. – Сам увидишь.

Я встал из‑за стола, и в голове пульсировала единственная мысль: семь дней. Стяжка пола – минимум трое суток на высыхание. Штукатурка – ещё двое. Краска тоже сохнет сутки.

И это без учёта плитки, электрики, вентиляции и стальной двери, каждая из которых требовала отдельного рабочего дня. Я прикинул цифры ещё раз – арифметика сходилась впритык, как и бюджет Пет‑пункта в первый месяц.

Физически невозможно сделать это одному за семь дней. Просто невозможно.

Мы прошли по коридору. Алишер открыл новую стальную дверь – тяжёлую, с массивной ручкой, петли не скрипнули, язычок замка щёлкнул мягко, и я машинально отметил: хорошая фурнитура, правильная установка, зазор между полотном и коробкой ровный по всему периметру.

Я переступил порог.

И замолчал.

Цех, который ещё неделю назад выглядел как декорация к фильму о заброшенных промзонах – голый бетон, ржавые трубы, лужа у входа и запах плесени, от которого хотелось задержать дыхание, – исчез.

На его месте стояло помещение, чистое и белое, с ровным промышленным керамогранитом на полу, светло‑серым, матовым, без единой щербины. Швы между плитками были затёрты аккуратно, одним тоном, и ни одна плитка не «гуляла» – я это проверил машинально, притопнув ногой в трёх местах.

Стены были гладкие, покрашенные влагостойкой краской молочного оттенка. Под потолком мощная светодиодная панель, два метра на метр, залившая помещение ровным белым светом без мерцания и тёплых пятен. Свет хирургический, правильный, в таком видно всё.

Я втянул ртом воздух. Пахло ремонтом – краской, затиркой, свежим бетоном, но сырости не было. Плесени и гнили не было. Из вентиляционной решётки в верхней части стены тянуло прохладой, и я слышал ровный гул вытяжки, работающей на малых оборотах.

Сорок чистых, белых, функциональных квадратных метров. Трубы вдоль потолка не ржавели, а блестели свежей краской. В полу виднелся сливной трап из нержавейки, утопленный заподлицо с плиткой. В углу расположился щиток с автоматами, закрытый металлической крышкой, и провода уложены в кабель‑каналы, а не свисают бахромой, как раньше.

Я провёл пальцем по стене. Гладко. Ровно. Палец не встретил ни бугорка, ни впадины, и краска не пристала к коже – просохла полностью.

– Алишер, – сказал я медленно. – Стяжка сохнет трое суток. Краска – сутки минимум. Это физически невозможно одному человеку так быстро. Никак.

Он стоял у двери, привалившись плечом к косяку. Рулетка свисала из кармана спецовки, и рука, которая сворачивала её минуту назад уверенным движением, сейчас чуть подрагивала. Совсем чуть – если бы я не был врачом, привыкшим замечать тремор за полсекунды, я бы не увидел.

– Михалыч, – начал он и остановился.

Потёр переносицу. Вздохнул. Вздох вышел тяжёлый, из глубины лёгких, и в нём было больше усталости, чем в целом рабочем дне.

– Я не спал, – сказал он. – Вообще. Шесть суток. Ну, почти… пару раз вырубался, прямо тут, на полу, когда ноги переставали держать.

Он сказал это просто, буднично, тоном человека, который констатирует факт и не ждёт за него медали.

– Тепловые пушки притащил с другого объекта, – продолжил Алишер. – Две штуки, промышленные, по восемь киловатт каждая. Ставил ночью, когда стяжка легла, врубал на полную, и за ночь она схватывалась втрое быстрее. С краской так же – пушка, вентиляция на максимум, открытое окно. Затирку клал в три часа ночи, плитку – с пяти утра, пока клей свежий. Электрику вёл параллельно, пока сохло.

Я молчал и слушал. Шестьдесят лет жизни, из которых сорок – в медицине, научили меня распознавать два типа людей, способных на подобное: одержимых и отчаявшихся. Одержимые горят изнутри, и глаза у них блестят.

У Алишера глаза не блестели. У него они были красные и запавшие, и под ними лежала тень, за которой пряталось что‑то серьёзнее перфекционизма.

– Зачем? – спросил я.

Короткий вопрос, самый важный.

Алишер помолчал. Посмотрел на свои руки – стёртые, в мозолях и царапинах, с въевшейся в трещины штукатуркой, которую уже не отмоешь.

Согнул пальцы, разогнул. Как будто проверял, что они ещё работают.

– Семья, Михалыч, – произнёс он наконец, и голос стал тише, глуше, словно слово «семья» требовало другой громкости. – В долгах. Мать болеет, импортные лекарства нужны, а наши аналоги не тянут, организм не принимает. Каждый месяц надо пятнадцать тысяч на таблетки, ещё двадцать – на обследования. Братишка младший учится, тоже помогать надо. Квартиру снимаем. Я в минусе с прошлого года, когда заказчик кинул на полтора миллиона – сделал ему ремонт под ключ, а он пропал, трубку не берёт, по адресу не живёт.

Он провёл ладонью по стене – тем же жестом, каким я проверял минуту назад, но его ладонь не проверяла. Она прощалась.

– Мне позарез нужны были эти деньги, – сказал Алишер. – Быстрее сдам – быстрее возьму следующий объект. У меня два заказа стоят в очереди, люди ждут. Если бы я делал десять дней по графику, я бы потерял неделю, а неделя – это ещё один заказчик, ещё сорок‑пятьдесят тысяч. Вот и посчитал.

Стимуляторы. Он не произнёс это слово, но я его услышал.

Глушил энергетики и жёсткие стимуляторы, которые на стройках Синдикатов покупают рабочим, чтобы те клали бетон в три смены без перерыва. Легальные, в аптеках продаются, но от легальности они менее вредными не становились. Сердце, печень, нервная система – всё принимало удар, и расплата приходила не сразу, а через полгода‑год, когда организм выставлял счёт за форсированный режим.

Я посмотрел на Алишера, оценивающе, отмечая бледность кожи, тремор рук, запавшие глаза и пульс на шее, частый для стоящего без нагрузки человека. Стимуляторы и шесть бессонных суток – коктейль, от которого молодой организм оправится, но запомнит.

– Качество я проверил, – сказал я. – Безупречно.

Алишер кивнул коротко, без улыбки.

Я достал телефон, открыл банковское приложение. Набрал сумму: семьдесят четыре тысячи – остаток по договору. Потом стёр и набрал девяносто. Почти всё что у меня было. Шестнадцать сверху – премия за срочность и за то, что этот человек шесть суток не спал ради своей матери, и работа при этом была сделана так, будто над ней трудилась бригада из четверых.