Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 119

– Проверь, – сказал я и показал ему экран.

Алишер посмотрел на цифру. Моргнул. Посмотрел ещё раз, и я увидел, как дёрнулся кадык – он сглотнул, сухо и тяжело, потому что горло у человека, не спавшего шесть суток, работает не лучше его рук.

– Михалыч, – начал он, – мы же на семьдесят четыре договаривались с учётом косяка.

– Договаривались на десять дней. Ты сделал за шесть. Разница – твоя.

Он открыл рот и закрыл. Опять открыл. В глазах что‑то блеснуло, и Алишер быстро отвернулся к стене, сделав вид, что проверяет шов у потолка. Плечи его дрогнули – один раз, коротко.

Я нажал «Отправить». Телефон Алишера пискнул в кармане спецовки.

– Спасибо, Михалыч, – произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровный, но ровность эта давалась ему усилием, которое я хорошо распознавал. – Правда спасибо. Я… не ожидал.

Я протянул руку. Алишер обернулся, и рукопожатие у него было крепким, несмотря на тремор, – ладонь сухая, шершавая, с мозолями от мастерка и шпателя.

– Запомни мой номер, – сказал я и не отпустил руку сразу. – Как только накоплю, мы пойдём дальше. Там за стационаром ещё два помещения пустуют. Когда‑нибудь они тоже станут частью клиники. И делать их будешь ты.

Алишер посмотрел мне в глаза. Кивнул. На этот раз – с чем‑то, похожим на улыбку, тихую и усталую, которая прорезалась сквозь серую пыль на лице.

– Позвонишь – приду, – сказал он. – С тобой приятно работать. Ты – человек!

Собрал инструмент, закинул сумку на плечо и ушёл. Шаги затихли в коридоре, хлопнула входная дверь, и я остался один в новом стационаре.

Сорок квадратных метров. Белые стены, серый керамогранит, гул вентиляции и свет, от которого не болели глаза.

Мой стационар. Настоящий.

Бюджет обмелел до ощутимой боли, но то, что стояло передо мной, стоило каждого рубля. Потому что нельзя лечить зверей в подсобке с тазами на полу. Можно, конечно. Я и лечил. Но теперь – не придётся.

Утро следующего дня началось с Ксюши. Точнее, с её визга, который пронзил коридор насквозь и добрался до меня раньше, чем я успел снять куртку.

– Михаил Алексеевич! – она стояла на пороге стационара, вцепившись в дверной косяк обеими руками, и очки сползли на кончик носа, и рот был открыт так широко, что в него влетела бы саламандра. – Это… это же… Когда⁈.. Как⁈..

– Алишер, – ответил я, вешая куртку. – Вчера вечером сдал. Принимай, оценивай.

Ксюша влетела в стационар и закружилась на месте, оглядываясь, как щенок, впервые попавший на прогулку в парк. Трогала стены, гладила плитку, заглядывала в вентиляционную решётку, постукивала костяшками по стальной двери и при каждом новом открытии издавала звук, средний между «ах» и «ой», на какой были способны только её голосовые связки.

– Переселяемся, – сказал я. – Прямо сейчас. Тащи Шипучку первой.

Переселение заняло полтора часа.

Шипучку перенесли вместе с террариумом. Кевларовые перчатки, осторожный хват, двадцать шагов по коридору – и армированное стекло встало на широкую полку в дальнем углу стационара. Шипучка приоткрыла один глаз, обнюхала новое пространство через стекло и свернулась на подстилке обратно. Система нейтрализации мигнула зелёным диодом. Рабочий режим.

– Она даже не проснулась толком, – прошептала Ксюша с нежностью, от которой кислотный хищник, способный проплавить сейфовую дверь, превращался в её восприятии в пушистого котёнка.

Искорку переносили осторожнее. Таз с тёплой водой был громоздкий, и саламандра плескалась внутри, недовольная тем, что её личное озеро куда‑то поплыло. В стационаре для неё стояла новая ёмкость – усиленная ванночка из термостойкого пластика, купленная на прошлой неделе и дожидавшаяся этого момента на складе.

Я наполнил её тёплой водой в тридцать восемь градусов, температура Искоркиного счастья, и пересадил саламандру.

Искорка замерла. Обвела ванночку взглядом, пошевелила хвостом, проверяя глубину. Погрузилась по горло. И пустила большой, медленный пузырь с карамельным запахом, который поплыл к потолку и лопнул под вентиляционной решёткой.

Вытяжка всосала пар за секунду. Ни облака, ни конденсата на стенах.

– Красота, – сказал я.

«…хорошо… вода тёплая… большая вода… можно плавать…»  – голос в голове был сонным, довольным, и всполохи под кожей Искорки перешли на ровное мерцание, мягкое и медленное.

Феликса перевозили торжественно. Клетка была тяжёлой и мы с Ксюшей несли её вдвоём, а сова сидел внутри с видом монарха, которого несут в паланкине по улицам столицы. Крылья сложены, голова поднята, и оба жёлтых глаза с вертикальными зрачками сканировали новое помещение, фиксируя каждую деталь.

Клетку поставили на почётное место у окна, на широком постаменте, который я соорудил из двух перевёрнутых ящиков, накрытых чистой тканью. Ксюша, сияя, прикрепила к прутьям грамоту – ту самую, нарисованную от руки, с цветочками и звёздочками. Канцелярские скрепки заняли привычные позиции.

Феликс повернул голову. Осмотрел помещение одним глазом, потом другим. Расправил крылья, встряхнулся, и белоснежное оперение с серебристыми кончиками маховых легло ровно, торжественно. Подогнул лапы поудобнее. Выпятил грудь.

– Условия содержания политических заключённых улучшены, – скрипнул он. – Мы записываем! Мы всё записываем!

Высшая форма одобрения по Феликсу – это признать улучшение, не признав при этом правомерности самого заключения. Диалектика в чистом виде.

Пуховика я оставил напоследок.

Барсёнок лежал в вольере в подсобке и смотрел на меня снизу вверх большими тёмными глазами. Белая шерсть серебрилась в свете лампы, холодный пар вился от мордочки. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, ровно, стабильно, как мигали уже не одну неделю.

Я присел рядом и навёл браслет.

Данные поползли по экрану. Нервная проводимость задних конечностей – семьдесят восемь процентов. Мышечный тонус – шестьдесят три. Рефлексы – в норме по всем четырём лапам. Ядро: уровень два, пульсация ровная, контур стабильный.

Семьдесят восемь процентов. Три недели назад было ноль. Парализованные лапы, мёртвые нервы, барсёнок, которого подростки пинали в подворотне, как тряпку.

Я снял фиксатор с левой задней. Металлический обод разомкнулся с тихим щелчком, и лапка осталась на весу – белая, пушистая, с крошечными коготками, – а потом медленно, осторожно, опустилась вниз. Сама. Без опоры и подставки.

Снял правый.

– Ну, – сказал я, – давай. Попробуй.

Пуховик посмотрел на свои задние лапы. На переднюю левую, которая работала давно и уверенно. На правую, тоже здоровую. Потом – снова на задние, будто не верил, что они ему принадлежат.

«…можно?.. лапки… мои лапки?..»

– Можно, – ответил я вслух и отодвинулся, давая пространство.

Пуховик упёрся передними лапами в дно вольера. Поджал задние под себя. Напрягся – я видел, как под шерстью заходили мышцы, слабые пока, не окрепшие, но живые. Оттолкнулся.

Встал.

Покачнулся. Задние лапы дрожали, колени разъезжались на гладком дне вольера, и хвост мотался из стороны в сторону, пытаясь удержать равновесие. Барсёнок замер, расставив все четыре лапы, и выглядел как маленький белый столик на шатких ножках.

Секунда. Две. Три.

Он сделал шаг. Левой задней – коротко, неуверенно, с таким усилием, будто лапа весила килограмм, а не граммов сто. Коготки царапнули дно вольера.

Потом правой. Ещё один шаг. И ещё – уже увереннее, и следующий, и мордочка поднялась, и глаза заблестели.

«…иду!.. ЛАПКИ РАБОТАЮТ!.. ИДУ!..»

Голос в голове зазвенел так, что у меня защипало глаза. Десятилетний ребёнок, который встал с инвалидного кресла и обнаружил, что ноги слушаются.

Ксюша стояла рядом, прижав ладони к щекам, и слёзы текли по пальцам, и очки запотели. Она не произнесла ни слова – Ксюша Мельникова молчала, и молчание это было громче любого крика.

Я взял Пуховика на руки. Осторожно, поддерживая задние лапы, прижал к груди. Холодный нос ткнулся мне в подбородок – минус два градуса, идеально – и шершавый язычок прошёлся по щеке.