Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 29

Женщина была из тех, кого раньше называли «интеллигенция»: аккуратный плащ, несмотря на явную поношенность, застёгнут на все пуговицы, седые волосы собраны в тугой пучок, а на носу — очки в тонкой оправе, поверх которых она с сомнением оглядывала мою вывеску.

В руках у неё была плетёная корзинка, старая, с потёртой ручкой и выцветшей ленточкой, а в корзинке лежало нечто, при виде чего мой профессиональный интерес проснулся раньше, чем я успел поставить пакеты.

Серый комок.

Похож на кота, если бы кота слепили из грозовой тучи и забыли просушить. Длинная, пушистая шерсть, которая в нормальном состоянии должна была клубиться и чуть парить, как дым, сейчас висела мокрыми сосульками, и весь зверь производил впечатление воздушного шарика, из которого выпустили воздух.

Дымчатый Сквозняк — декоративный вид, популярный среди пожилых людей, потому что здоровый сквозняк левитировал в метре от пола, мурчал на инфразвуковой частоте и мягко стабилизировал кровяное давление хозяина. Идеальный компаньон для тех, кому за семьдесят, тихий, воздушный и уютный.

Этот конкретный экземпляр не левитировал. Он лежал в корзинке пластом, тяжёлый и мокрый. И изредка вздрагивал, а глаза смотрели в одну точку с тоскливой обречённостью больного, который уже не ждёт ничего хорошего.

— Дядя доктор! — Маша заметила меня первой и замахала свободной рукой так энергично, что чуть не выдернула пенсионерку из плаща. — Вот! Я привела! Это Зинаида Павловна, из нашего подъезда! У неё Барсик заболел!

Зинаида Павловна перевела взгляд с вывески на меня. Оглядела мокрую куртку, пакеты, автоклав под мышкой. Потом моё молодое лицо, небритое, с тёмными кругами под глазами от хронического недосыпа.

Энтузиазм на её лице, и без того негустой, угас окончательно.

— Ой, Машенька… — она произнесла это тоном, каким обычно добрые люди отклоняют подарок, который им не нравится, стараясь при этом никого не обидеть. — Такой молодой человек. Вам бы, юноша, ещё учиться и учиться. Я, конечно, благодарна, что вы тут открылись, в нашем районе с фамтехами совсем беда, но у меня Барсику что-то совсем худо… Может, нам всё-таки в государственную клинику поехать? Там профессора, оборудование…

Она говорила мягко, извиняющимся голосом, каким говорят воспитанные люди, когда хотят сказать «нет», но не хотят обидеть. И я её понимал. Если бы мне было семьдесят и у меня заболел любимый кот, я бы тоже с подозрением отнёсся к двадцатиоднолетнему мальчишке с ламинированной табличкой на двери.

Но Маша не разделяла этих сомнений.

— Зинаида Павловна! — она выступила вперёд, встав между бабушкой и ступеньками, и в её голосе зазвенела та абсолютная, ничем не замутнённая убеждённость, которая бывает только у детей и у фанатиков, с той разницей, что дети обычно правы. — Он лучший! Он вчера Пуховику лапки починил, а они вообще не работали! С рождения! И дракона из клетки выгнал! Голыми руками! Дракон плевался огнём, а он стоял и не боялся!

Я кашлянул в кулак.

— Это была саламандра, — уточнил я. — Не дракон.

— Она огнём плевалась, — безапелляционно отрезала Маша. По её тону было ясно, что если живое существо плюётся огнём, то оно дракон, и никакие зоологические классификации тут не помогут. — И вот такая, — она развела руки на ширину, значительно превышающую реальные размеры саламандры, — и рычала!

Зинаида Павловна посмотрела на меня поверх очков. Теперь в её взгляде к недоверию примешался лёгкий испуг.

— Я фамтех, — сказал я спокойно, ставя пакеты на крыльцо и доставая ключ. — Дипломированный. Лицензия на стене. А саламандра была размером вот с эту корзинку, не огнедышащий дракон. Маша склонна к художественным преувеличениям. Заходите, я посмотрю вашего Барсика. Осмотр бесплатно.

«Бесплатно» — волшебное слово, действующее на пенсионеров. Примерно так же, как «акция» на Саню.

Зинаида Павловна заколебалась. Посмотрела на Барсика, который выглядел так, будто ему было всё равно, куда его несут, лишь бы несли. Потом на Машу, которая смотрела на неё с мольбой, граничащей с ультиматумом. Потом снова на меня.

— Ну… если только осмотр… — сдалась она.

Я отпер дверь и пропустил их внутрь. Маша влетела первой, мгновенно, как пуля, и не в приёмную, а сразу в подсобку, откуда через три секунды раздался восторженный писк:

— Ой! Искорка, ты покушала! Молодец! А Пуховик! Пуховичок, привет! Ты по мне скучал?

«…громкая девочка пришла… она хорошая… чешет за ухом…»

Я мысленно отметил два момента.

Первый: Маша дала саламандре имя. Искорка. Саламандра Золотарёва, которая через два дня должна была вернуться к своему хозяину, теперь носила имя, данное девочкой, и это осложняло и без того непростую ситуацию.

Второй: у меня, кажется, появился внештатный сотрудник. Несовершеннолетний, неоплачиваемый и абсолютно неуправляемый, зато с навыками пиар-менеджера, которым позавидовал бы рекламный отдел среднего Синдиката.

Ладно.

Я поставил пакеты на стол, достал автоклав, убрал его на полку, а потом сделал то, что откладывал два дня.

Из шкафа я вытащил белый медицинский халат. Единственный, купленный на те же кредитные деньги ещё до открытия, выстиранный и отглаженный, с аккуратно пришитым карманом на груди, в который я тогда же вложил ручку и маленький фонарик для осмотра зрачков.

Халат висел в шкафу, ожидая момента, когда я наконец перестану бегать по барахолкам и начну работать.

Момент наступил.

Я снял куртку. Вымыл руки — тщательно, до локтей, с мылом, дважды, как перед операцией. Высушил бумажным полотенцем. И надел халат.

Ткань легла на плечи, и что-то изменилось — не внутри, внутри я был тем же самым человеком, что и минуту назад, — а снаружи. Как будто щёлкнул переключатель, и мальчишка в мятой одежде с обожжёнными пальцами исчез, а на его месте появился кто-то другой.

Тот, кто тридцать лет стоял у операционного стола, ставил диагнозы по одному взгляду и не ошибался.

Зинаида Павловна, которая до этого переминалась у двери с корзинкой и выражением человека, готового в любой момент уйти, замерла. Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то перестраивается, пересобирается, потому что молодое лицо и тёмные круги под глазами остались прежними, но осанка, руки, взгляд — всё стало другим. Тяжелее, увереннее, спокойнее. Так стоят люди, которые точно знают, что делают, и которым не нужно это доказывать.

— Присаживайтесь, — я указал ей на стул, подвинув его к столу. — Корзинку сюда.

Она послушалась. Молча, без возражений, и сама, наверное, не заметила, как перестала сомневаться.

Я осторожно поднял Барсика из корзинки и переложил на смотровой стол. Кот — если его вообще можно было так назвать, потому что Дымчатый Сквозняк стоял от обычного кота примерно так же далеко, как пингвин от орла, — оказался тяжёлым.

Непривычно тяжёлым для вида, который в здоровом состоянии весит граммов восемьсот и большую часть времени парит в воздухе. Этот тянул на два с лишним килограмма, и вес ощущался руками как что-то неправильное, как будто держишь облако, которое внезапно решило стать камнем.

Шерсть, мокрая и слипшаяся, под пальцами казалась не мехом, а влажной ватой. Ни намёка на характерное для сквозняков электростатическое покалывание, которое в норме чувствуется ещё до прикосновения. Мёртвая тишина в тактильном плане — как будто зверь обесточен.

Включилась эмпатия.

«…тяжело… всё тяжёлое… лапы тяжёлые, хвост тяжёлый, голова тяжёлая… раньше летал, а теперь всё тянет вниз… и внутри что-то гудит, тихо-тихо, и не могу остановить…»

Гудит. Интересно.

— Зинаида Павловна, — я взял фонарик из нагрудного кармана и посветил Барсику в глаза: зрачки среагировали чуть замедленно, — расскажите мне, когда это началось. Подробно, с самого начала.