Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 36

Колокольчик звякнул. Я протёр стол, сменил перчатки. Одиннадцатый час. За дверью оставалось ещё человек пять.

— Следующий! — крикнул я.

Вошла дама.

Я знал, что это именно дама, а не женщина и не девушка, потому что женщины просто входят, девушки иногда стесняются, а дамы появляются. Она появилась в моей приёмной, как яхта появляется в рыболовецком порту — технически в тех же водах, но явно не отсюда.

Блондинка лет сорока, в пальто цвета пыльной розы, с сумочкой, которая стоила больше, чем всё содержимое моего шкафа с медикаментами, и в туфлях на каблуке, мокрых от питерского дождя, но по-прежнему безупречных.

В руках она несла подушку. Атласную, бордовую, с кисточками по углам. А на подушке сидело нечто.

Круглое, зелёное, размером с большой грейпфрут, покрытое бородавчатой кожей и блестящее, как начищенный ботинок. Глаза — два жёлтых фонарика по бокам головы, которая, по сути, составляла большую часть всего организма, потому что ног, тела и прочих излишеств природа этому созданию отпустила по минимуму.

Жаба-Копилка. Декоративный вид, популярный среди людей определённого достатка. Здоровая Жаба-Копилка помещалась на ладони, весила граммов двести и издавала приятное монетное позвякивание при каждом прыжке — дело в том, что в их желудке формировались мелкие кристаллы, которые и создавали этот звук. Отсюда и название.

Эта конкретная Копилка была раздута втрое против нормы и напоминала не грейпфрут, а небольшой арбуз, если бы арбузы были зелёными, бородавчатыми и смотрели на мир с выражением крайнего неудовольствия.

— Доктор! — дама произнесла это слово так, будто обращалась к метрдотелю в ресторане. — С Жужу что-то не так. Она раздулась. И… звуки.

— Какие звуки?

— Ну… такие. Внутренние. Громкие. Я боюсь, что она… ну…

Она не договорила, но выразительно сделала руками жест, который должен был изображать взрыв.

— Положите на стол, — сказал я.

Дама водрузила подушку на смотровой стол. Жаба сидела на ней неподвижно и тяжело дышала, раздувая бока. Глаза полуприкрыты.

Я навёл браслет.

[Вид: Жаба-Копилка декоративная — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1

Сила: 1 — Ловкость: 1 — Живучесть: 3 — Энергия: 2

Состояние: Избыточное кристаллообразование. Закупорка выводящих каналов]

Перекорм. Жабу-Копилку перекормили дорогим концентрированным кормом, кристаллы росли быстрее, чем организм их выводил, и теперь сидели в ней, как камни в мешке, и давили на все внутренние органы.

Эмпатия подтвердила:

«…тяжело… внутри камушки… много камушков… не могу прыгать… хочу прыгать, а камушки тянут вниз…»

— Ничего страшного, — сказал я. — Перекорм. Кристаллы забили выводящие протоки. Сейчас промассирую живот, откроем каналы, и лишнее выйдет.

— Выйдет? — переспросила дама с опаской. — Куда выйдет?

— Естественным путём.

Я положил обе ладони на раздутый живот жабы и начал мягкое круговое давление — стандартная методика для земноводных видов, от центра к периферии, по направлению выводящих протоков.

Жаба сначала надулась ещё сильнее, потом обмякла и закрыла глаза.

«…о… полегче… камушки двигаются… хорошо…»

Давил мягко, ритмично, чувствуя под пальцами, как кристаллы сдвигаются внутри. Ещё немного, и протоки откроются, и…

Тут мой собственный живот, который не получал ничего со вчерашнего дня, и решил, что молчать дальше он не намерен.

Звук, который из меня вышел, был таким, что жаба открыла оба глаза, дама отшатнулась, а с верхней полки шкафа, кажется, сдвинулся рулон бинта.

Протяжное, утробное, раскатистое урчание, похожее на рык голодного медведя, который три дня бродил по лесу и учуял шашлык. Громкое настолько, что за стеной в подсобке Пуховик пискнул, а саламандра плеснула в тазу.

Дама побледнела. Схватилась за сумочку, прижала к груди, как щит.

— О боже, — выдохнула она. — Это она⁈ Жужу⁈ Звуки становятся громче! Она сейчас лопнет!

Я стоял с руками на животе жабы и смотрел на даму. Жаба смотрела на меня. Мой живот издал ещё один звук — чуть тише, но достаточно выразительный, чтобы дама попятилась к двери. Ну не смог я свалить всё на жабу, хоть и очень хотелось.

— Успокойтесь, — сказал я с абсолютно каменным лицом. — Это не Жужу. Это я не завтракал.

Дама открыла рот. Закрыла. Посмотрела на жабу, на мой живот, потом снова на жабу. И засмеялась сама, прикрывая рот ладонью — видно было, что смеяться в ветеринарном кабинете ей казалось неуместным, но удержаться не получалось.

— Извините, — сказал я. — Побочный эффект утреннего приёма без завтрака. С вашей Жужу всё будет в порядке. Диета, три дня на лёгком корме, никаких концентратов. Две тысячи.

Дама расплатилась, всё ещё улыбаясь, забрала жабу на подушку и вышла, а я услышал, как она говорит кому-то в очереди: «Чудесный доктор, серьёзный такой, руками лечит», — и в голосе её была та интонация, с которой рекомендуют хорошего портного или стоматолога: негромко, убеждённо и с чувством личного открытия.

Мой желудок заурчал снова, уже тише, но настойчиво, как кот, который раз за разом подходит к миске и молча смотрит на хозяина. Мне нужен завтрак, иначе следующий диагноз я буду ставить под аккомпанемент, от которого пациенты начнут разбегаться.

Но завтраку не суждено было случиться. Сначала — очередь.

Я открыл дверь. За два часа работы она поредела больше чем вдвое, и это давало надежду, что к полудню я смогу наконец закрыть приёмную, сесть и поесть.

Следующие четверо промелькнули быстро. Тепловой клещ в ухе у чьей-то кошки, надорванная перепонка у летучей мыши-ехидны, лёгкое отравление у чешуйницы, которая сожрала хозяйский крем для обуви, и простуженный вомбатоид, которому я прописал тёплое питьё и покой. За которого хозяйка заплатила тысячу рублей с таким благоговением, будто я вернул ей фамильный бриллиант.

Между пациентами я выглядывал в очередь, прикидывая, сколько осталось, и каждый раз раздражение нарастало, потому что картина была одна и та же: люди стояли на улице, мёрзли, мокли под мелким питерским дождём, который, конечно же, вернулся, и звери в переносках нервничали от холода, от запахов чужих зверей и оттого, что их некуда было деть.

Мне нужна зона ожидания. Хотя бы скамейка под навесом, хотя бы стулья в коридоре. Что-нибудь, куда можно посадить человека с больным зверем, чтобы он не торчал на ветру и не гадал, когда до него дойдёт очередь.

И ассистент. Человек, который встретит, запишет, примет оплату, пока я работаю. Который скажет «доктор сейчас освободится» и нальёт чаю, чтобы люди не уходили, потому что наверняка кто-то уже ушёл, постояв двадцать минут под дождём и решив, что проще доехать до государственной клиники в центре.

Каждый ушедший — потерянные деньги. А деньги — это лекарства, оборудование, вольеры, всё то, без чего мой Пет-пункт останется полуподвалом с табличкой.

Я сжал зубы, загнал раздражение обратно в тот угол, где оно обычно сидело, и открыл дверь.

— Следующий!

Остались двое. Пожилой мужчина — тот самый, в кепке, который стоял и объяснил мне про Зинаиду Павловну, — и молодая девушка лет двадцати трёх, тонкая, в очках и бежевом свитере, с клеткой на коленях, обёрнутой тёмной тканью.

Дед вошёл первым. Под мышкой он нёс картонную коробку с дырками, из которой доносилось мерное цоканье, как будто кто-то внутри выстукивал морзянку когтями по картону.

— Заходите, — я кивнул на стул. — Что у нас?

— Да вот, дочка, — дед поставил коробку на стол и откинул крышку. Внутри сидела птица. Не совсем птица — скорее помесь совы и ящерицы, с круглой головой, жёлтыми глазами и чешуйчатыми лапами, которыми она цеплялась за край коробки и смотрела на меня с тем вежливым недоумением, с каким воспитанные животные смотрят на незнакомцев. — Филинка моя. Десять лет уже со мной. А тут когтищи начали слоиться, и клюв треснул на кончике.

Я осмотрел филинку. Обычная возрастная деградация когтевых пластин, ничего серьёзного — подточить, обработать укрепляющим составом, и будет бегать ещё десять лет. Клюв — поверхностная трещина, даже не до живой ткани.